Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 107 – Полина Раевская

Понимание этого отчетливо пришло во время реабилитации. Батин молчаливый прессинг с хрустом доломал меня. Я потерялся, не зная, кто я теперь, зачем и для чего. Ресурс из меня, травмированного и профукавшего из-за спорта десять лет учебы, стал никакой, а слушаться беспрекословно я не научился, будучи чемпионом и гордостью семьи. Вот и получалось, что ни туда, и ни сюда, от этого все внутри унизительно съеживалось, и я не знал, что мне делать.

— Перестань скулить, — первое, что заявил мне отец спустя четыре месяца реабилитации — после того, как врачи сообщили, что дорога в профессиональный спорт для меня теперь закрыта. — Сам виноват. Я говорил тебе не якшаться с этим мутным гондоном, ты меня не послушал, теперь неси ответственность за свою беспечность.

— Я разве скулил? — процедил я тогда сквозь зубы, задетый за живое.

— А чем ты занимаешься, продавливая диван?

— Если ты не заметил, я не мог ходить все это время.

— Поэтому я ничего тебе не говорил, но теперь лафа закончилась, друг, хватит сидеть на моей шее.

Я натуральным образом охуел с «лафы» и «сидения на шее». За игровой сезон я заработал порядка трех миллионов чистыми с десятипроцентным вычетом агенту и полтосом на мою собственную жизнь в столице, и после этого меня еще тыкали носом в дармоедство. Конечно же, я взорвался, во мне и без того слишком много всего накопилось, у отца, видимо тоже, потому что его прорвало.

— А сколько на суды потрачено, на операции и реабилитацию, ты посчитал, умник? Я уж не говорю про то, сколько вложено в тебя сил, времени и денег! Моих денег, моих сил! Да ты даже вообразить не можешь, каково это — сделать из неуправляемого ребенка дисциплинированного спортсмена-профессионала! И все ради чего? Чтобы он бездарно проебал свое будущее и родительские труды, красуясь перед какими-то неудачниками!

Батя еще много чего орал. Красный, как рак, со вспученными венами на лбу и шее, брызгал слюнями и ядом, пропитывая им насквозь, но я больше не возникал.

Стиснув зубы до треска, захлебывался отцовским разочарованием и душащим меня бессилием пополам с отчаянием. Я не знал, что мне делать, как снижать свои стандарты, как быть просто среднестатистическим Тимуром, а точнее — никем в системе ценностей моего отца.

Это жалило гордость, вызывая мерзкий, неподконтрольный стыд и в то же время протест против потреблядского отношения.

Как итог, не выдержав, я ушел из дома и пустился во все тяжкие. Шароёбился по всяким хатам и впискам. Хотелось забыться и стать тем, кого батя в самом деле мог назвать «разочарованием». Сил и желания доказывать обратное у меня не было. Смириться с тем, что надо искать себя в чем-то новом не получалось, да и в чем себя искать? Я ни хрена не умел кроме, как забрасывать мяч в корзину, становиться же тренером было стремно и невыносимо, мне вообще все, связанное с баскетболом, стало невыносимо. Так я и маялся говном в проруби, отмахиваясь от маминых уговоров вернуться домой, пока не ушатал в мясо бывшего кента.

Вероятность получить срок резко отрезвила. В тюрьму не хотелось. Не настолько я, оказывается, разочаровался в жизни, чтобы окончательно спустить ее в унитаз, но и просить помощи у родителей гордость не позволяла. Спасибо брату — не позволил моему юношескому максимализму взять верх над остатками разума и надавав лещей, он чуть ли не за шкирку вернул меня в лоно семьи.