Книга Пламя греха, страница 24 – Лаура Пеллегрини

Какой же я мудак.

— Не думаю, — отвечаю я хриплым голосом, и она коротко гладит меня по плечу.

— Должен. А теперь пойдём? Я не хочу слышать, как твоя бабушка кричит от возмущения, потому что для неё не подана машина перед входом на виллу. — Она улыбается ещё шире, крепче сжимая моё предплечье, пока я сглатываю. Господи...

Как, чёрт возьми, она умудряется оказывать на меня такой эффект, я просто не могу объяснить. Мы ведь выросли вместе. Что, твою мать, произошло этой зимой, пока она уезжала из Эриче? Она стала такой... такой...

Я решаю не продолжать это дерьмо и отправляюсь с ней под руку к «Мерседесу». Снимаю сигнализацию, забираюсь на водительское сиденье, а Людовика устраивается на соседнем месте. Я смотрю на неё.

— Что ты делаешь?

— Давай притворимся, что я твоя жена, и ты везёшь меня в модный ресторан есть устрицы? — вырывается у неё, и я снова сглатываю. Бл*дь.

— Ви… Может, лучше, если… — Мой взгляд скользит по её шее, затем по платью, которое сейчас задралось до уровня бёдер. — Может, будет лучше, если… — На ноге выделяется синяк. Раньше я его не замечал, он был скрыт подолом платья.

— Если ты пригласишь меня на танец? Согласна, — тихо говорит она с сияющими глазами и распущенными по плечам волосами. — Дискотека на пляже, что скажешь? Мы протанцуем всю ночь, а потом...

— А потом? — спрашиваю я.

— Потом будем смотреть на звёзды, — полушёпотом отвечает она, краснея.

Я снова опускаю взгляд на её ноги, прикрытые колготками телесного цвета, на кружево платья, что играет на бёдрах, и на мгновение мне хочется просунуть руку под это проклятое платье, чтобы прикоснуться к ней, заставить её кончить и взять всю. Но я завожу машину и трогаюсь с места, визжа шинами. На улице меня ослепляет солнечный свет. Я объезжаю здание и останавливаюсь возле главного входа. Бабушка ещё не вышла.

— Поездка окончена, — говорю сквозь зубы, не глядя на неё.

— Устрицы были великолепны, не так ли?

— Ви…

Я поворачиваюсь и вижу, Людовика смотрит на что-то неопределённое перед собой, а по её щеке медленно стекает слеза. Она вытирает её быстрым взмахом руки, грустно улыбаясь.

— Да, я выхожу, не волнуйся.

— Что случилось с твоей ногой? — спрашиваю я, но Людовика не отвечает. — Ви, — зову её снова, но она уже открыла дверь и высунула ноги из салона. — Ви! — настаиваю я, но она не оборачивается. Я вижу, как она подходит к своей матери в тени смоковницы и берёт за руку.

Я тоже выхожу из машины, но остаюсь стоять, смотрю на неё, но Людовика поворачивается ко мне спиной.

В церковь мы приезжаем с небольшим опозданием. Бабушка идёт по центральному проходу под руку с моим отцом, и садиться на скамью в первом ряду, предназначенную исключительно для семьи Греко. Это ещё одна вещь, которую я терпеть не могу. Сидеть в первом ряду всегда действовало мне на нервы, потому что я никогда не мог делать то, что хотел. Но теперь, когда я преодолел возраст детской глупости, по крайней мере, в этом у меня есть свобода выбора. Поэтому, не раздумывая и трёх секунд, я занимаю место в последнем ряду рядом с крестильной купелью. Передо мной вся церковь.

Вскоре ко мне присоединяется Вито. Он ничего не говорит, и, возможно, это к лучшему, потому что, святое место или нет, клянусь, я бы вмазал ему, заговори он только. Задрав подбородок, проверяю, что люди отца расположились по периметру, слившись с верующими, и тут входит Людовика. Пудрово-розовое облако. Её мать идёт справа, отец слева, её каблуки стучат по мрамору. Она бросает на меня быстрый взгляд, но тут же переводит его в пол. И я, всё то время, пока она идёт и занимает место позади моей бабушки, только и делаю, что смотрю на неё.