Книга Пыль в доме, страница 116 – Харитон Мамбурин

Даже он, имеющий славу чудотворца, знающего чужие грехи, не может понять, что я строю свою жизнь назад из сраного огрызка. Меня, черт побери, ударило молнией, бросила мать, предала подруга детства, избил какой-то левый пацан, чуть не сожрал ирландский волкодав, дважды чуть не убил газетный маньяк! От меня реально оторвали кусок души, пусть и не моей, но той, с которой соприкасалась моя собственная! Я лишился абсолютно всего, кроме отбитого отца, который меня любит, но ни за что не пропустит рабочий день, да комнаты, в которой можно выспаться. И теперь я, с нуля, в самой глубокой дыре Америки, нащупал путь, как стать человеком!

«Я не сверну», — тяжело дыша, молча пообещал я, глядя в непроницаемые глаза пастора, — «Не сдамся. Не остановлюсь. Я сделаю свою жизнь нормальной, даже если мне для этого придётся переделать всё, включая и вас. Решение уже принято, сдавать назад смысла нет»

В молчании прошла почти минута, а затем мне на плечо опустилась узкая черная кисть с пальцами такой длины, что они почти почесали мне лопатку.

— Господь определенно хотел, чтобы ты вернулся к нам, Марк, это я вижу точно, — уверенно проговорил пастор, кивая сам себе, — Я буду молиться за тебя, сын мой. Молиться, чтобы у тебя всё получилось. Только… не забывай о чувствах. Ты достоин милосердия не меньше, чем кто-либо другой.

Может, не милосердия, а жалости и самолюбия? Как у Норы, которая многое хотела, но нихрена не делала, а сейчас, помирившись со мной, сидит дома, продолжая бездельничать и лениться? Может…

Я многое мог наговорить этому человеку, просто потому что оно рвалось изнутри, а работа пастора как раз в том, чтобы слушать и наставлять. Мог, но не… мог. Марк мог бы довериться этому честному, слегка безумному, определенно тревожному, но точно заслуживающему доверия типу. Я же… корни недоверия Волина к представителям религии были очень глубоки. Михаил верил в Бога, но чувствовал искреннее отвращение к людям, делающим вид, что они его знают лучше, чем он.

Бог хорош тем, что все от него на одинаковой дистанции длиной в бесконечность.

Полчаса после тихого ухода пастора пройдут незаметно. Потом только, допив горечь со дна своей кружки, я обнаружу, что хитрый одноногий Винс давно уже вернулся, прокравшись мимо задумчивого меня по первому этажу, где мы с Нойзом пили кофе…

Но прокрадётся не с пустыми руками. Купер принесет мне булочку.

Этот кусок сдобы даст моей душе куда больше, чем визит священника.

Ужасы и странности не всегда выпрыгивают на тебя из-за угла, чтобы заорать перекошенной рожей в лицо или отоварить мешком с песком по затылку. Это и не кошмары вовсе, а так, обычные пугалки, поверьте профессионалу. Тюк — и ты выключился, а тебя связали и тащат. Нет, настоящие ужасы? Ты их знаешь. Не помнишь, но знаешь. И они вообще даже не ужасы… были. Для тебя. Когда тебе было двенадцать.

А вот когда ты уже взрослый…

— О, точно. Марк, ты не забыл, что послезавтра День Трирожденья? — небрежно спросит Хауген-старший перед тем, как закрыть за собой дверь и уйти на работу.

Я же останусь стоять с разинутым ртом, беспомощным видом и резко изменившимися планами на… всё.

День Трирожденья — это двадцать шестое ноября, господа и дамы. Прекрасный осенний день, в который родились Нора и Финола Бреннан, а еще… Эрик Хауген, которого расстреляют, повесят, а затем закопают, засунув в задницу ржавую трубу, если он попробует забыть, что должен явиться в половину третьего дня, чистый и нарядно одетый, в резиденцию семьи Бреннан, на день всеобщего праздника. День Трирожденья, отмечаемый в этом году вместо Дня благодарения, который будет у всех нормальных людей.