Книга Пыль в доме, страница 104 – Харитон Мамбурин

Человек замер прямиком посреди зала, наполненного давным-давно заплесневевшими углями и обломками кресел. Его глаза стрельнули по сторонам раз, другой, третий. Дыхание пресеклось.

Здесь было темно, так темно, как только может быть в давно заброшенном месте, не имеющем каких-либо источников света. Ненадежный свет лампы озарял лишь ближайшие обломки, позволяя увидеть, куда можно поставить ногу, и ничего более. Однако…

…однако Джимми Лидвелл слишком много лет всматривался в местную тьму. Таился, изучая, ведя записи, составляя теории и собирая редкие слухи, о которых шептались школьники в библиотеке. Это была его жизнь, его страсть, его Миссия.

Он, выбравшийся из подземелья, с глазами, привычными ко тьме и полумраку, стоя посреди тьмы заброшенного кинотеатра понял, что эта тьма чересчур глубока и плотна для света его переносного фонаря.

Поняв, остановился. Судорожно вздохнул, усмиряя животный импульс бежать куда попало сломя голову. Выпрямился, чувствуя, как даже вытекающая из раны кровь холодеет.

Хейзелвуд был здесь. Он ждал его здесь.

Легкий шорох, раздавшийся в темноте там, куда должен был бежать вспугнутый шпион, имел все шансы убить его страхом на месте, если бы Джим Лидвелл уже не осознал, что дела его плохи. Однако, шорох бывший журналист пережил, в отличие от события, последовавшего за ним.

Спокойный мужской голос, совсем негромкий, лишенный какой бы то ни было злобы и агрессии, наполнил собой внутренности сгоревшего здания. Он произнес всего три фразы:

— Ты отравил моего пса, парень. Ему теперь нездоровится. Мне пришлось взять с собой другую тварь…

Возможно, что-то было должно случиться. Возможно, тьма вокруг агента «Меридиана» должна была что-то сделать с ним, либо отдать его на откуп источнику мужского голоса, однако, тело и разум Джима не стали ждать, пока это произойдет. Они поставили точку сами, совместив жесточайший сердечный приступ с кровоизлиянием в мозг.

Тихо вздохнув, отшельник, двадцать лет таившийся в подземельях города, осел в заплесневевшие старые угли, окончательно испуская дух.

(спустя три дня)

Мы ехали из больницы молча. Удивительно, как можно многое намолчать за какие-то десять минут очень неспешной езды по дороге, но у сына с отцом получалось на «ура». Неудобное молчание сгущало воздух самой жуткой формой ожидания для подростка. Она называлась «поговорим дома».

Увы, но не сработало. Я знал причину, по которой Эрик Хауген сейчас был мрачнее тучи. Приблизительно с таким же лицом на меня в больнице вчера смотрела Никки. Она принесла болезному черничный кекс (помимо прочих мелочей, что притащила вся компания), а я взял его и съел первым. Возможно, она рассчитывала на совершенно иной исход, но эй, это было мучное изделие, а не фрукт какой! Мне хотелось чего-нибудь такого.

В общем, причина того, что мой отец сейчас изображал из себя Аида, готовящегося к Страшному суду, была в том, что все эти три дня, пока я лежал в больнице с сотрясением мозга, батя искал шерифа, чтобы зарядить ему по морде, желательно прилюдно. Ван Дорн уверенно и изящно избегал разозленного отца, город ему в этом всячески помогал, Эрик не сдавался, периодически заглядывая в больницу и раздражая еще и подчиненных дока Саммерса, так что в итоге имеем, что имеем.