Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 349 – Уильям Уилки Коллинз

— Тишина! – прокричал сегодняшний судебный распорядитель, человек с грубым голосом, в ботфортах, с тяжелой саблей на боку и дубинкой в руке. – Тишина! Говорит гражданин председатель! – повторил он и стукнул дубинкой по столу.

Председатель встал, объявил, что сегодняшние слушания начинаются, и снова сел.

Наставшая тишина была нарушена сумятицей среди заключенных на помосте. Туда ринулись двое конвойных. Послышался стук падения чего-то тяжелого, испуганный крик кого-то из женщин-подсудимых – и снова настала мертвая тишина, нарушенная словами одного из конвойных, который прошел через залу с окровавленным ножом в руке и положил его на стол:

— Гражданин председатель, имею доложить, что один из арестованных закололся.

Среди зрительниц пронесся ропот: «Всего-то?!» – и они вернулись к работе. Самоубийство на скамье подсудимых в царство Террора было событием нередким.

— Фамилия? – спросил председатель, спокойно взяв перо и раскрыв учетную книгу.

— Мартине, – отвечал горбун-тюремщик, подойдя к столу.

— Характеристика?

— Бывший роялист, каретных дел мастер тирана Капета^[44].

— Обвинение?

— Заговор в тюрьме.

Председатель кивнул и внес в книгу: «Мартине, каретных дел мастер. Обвиняется в заговоре в тюрьме. Опередил закон, покончил с собой. Это действие сочтено достаточным доказательством вины. Товары конфискованы. Первое термидора второго года Республики»^[45].

— Тишина! – закричал человек с дубинкой, когда председатель посыпал запись песком, подал горбуну знак, что можно убрать труп, и закрыл книгу.

— Особые дела сегодня будут? – Председатель вернулся к прерванному занятию и посмотрел на собравшихся за его спиной.

— Одно, – отвечал Ломак, пробравшись поближе к спинке председательского кресла. – Удобно ли вам будет, гражданин, рассмотреть дело Луи Трюдена и Розы Данвиль в первую очередь? Двое моих людей вызваны как свидетели, а их время дорого для Республики.

Председатель сверился со списком фамилий, лежавшим перед ним, и вручил его судебному глашатаю, он же распорядитель, поставив против имен Луи Трюдена и Розы Данвиль цифры один и два.

Пока Ломак проталкивался на прежнее место далеко за креслом, к нему приблизился Данвиль и прошептал:

— Ходят слухи, у вас появились секретные сведения о гражданине и гражданке Дюбуа. Это так? Вам известно, кто они?

— Да, – отвечал Ломак. – Но у меня приказ вышестоящего начальства до поры до времени не разглашать эти сведения.

Столько волнения было в голосе Данвиля, когда он задал этот вопрос, и столько явной досады было в его лице, когда он не получил на него удовлетворительного ответа, что наблюдательный главный агент сразу же, к своему удовольствию, заключил, что тот и правда не обладает никакими сведениями о мужчине и женщине по фамилии Дюбуа, а не просто притворяется. Хотя бы эта тайна до сих пор оставалась не раскрытой для Данвиля.

— Луи Трюден! Роза Данвиль! – прокричал глашатай, снова ударив дубинкой по столу.

Арестованные, услышав свои имена, вышли к переднему ограждению помоста. Розе, похоже, оказалось не по силам перенести первый взгляд на судей и первое потрясение, когда она стала предметом беспощадного любопытства зрителей. Она сначала смертельно побледнела, потом побагровела, потом снова побледнела и уткнулась лицом в плечо брата. До чего же быстро колотилось у него сердце! До чего же жгучие слезы навернулись у Розы на глаза при мысли, что боится он только за нее!