Книга Убийство. Дубль первый, страница 48 – Валерий Шарапов

— Знаю, допрашивал, — сквозь зубы процедил капитан.

— И какое впечатление произвел он на тебя?

— Обычный самовлюбленный индюк, — вынес капитан свой вердикт. — Непризнанный гений, которого никто не воспринимает всерьез. Никого не видел, ничего не знаю, стучу на машинке день и ночь. Нетленку создаю. Не лезьте ко мне со своими вопросами.

— Столь пренебрежительное первоначальное впечатление сыграло тебе, капитан, плохую службу. И ты прошел мимо еще одной улики.

— В смысле? — напрягся Дозморов.

— Да, Михаил Сергеевич, — вклинился Глушаков в их диалог. — Не говори загадками. Разжуй!

Пожав плечами, Варчук раскрыл папку и достал оттуда полиэтиленовый пакетик с обрывком бумаги.

— Писатель Белевич скрыл от следствия улику. Увидел, как позавчера вечером Эмиль Каримов что-то выбросил в урну, спустился, подождал, пока парень скроется с глаз, и достал записку.

Прочитав написанное, капитан хмыкнул.

— Давай вслух, Илья Авдеич, что там?

— «Давай поговорим как мужчина с мужчиной! — с трудом разбирая почерк, прочитал Илья. — Сегодня в десять вечера приходи к беседке на берегу, ты знаешь, где это. Роберт». Такое впечатление, что имя «Роберт» приписано другим человеком.

— Очень интересно, — воскликнул Глушаков. — Но ты же допрашивал Каримова, он про записку хоть что-то говорил?

— Ни про какую записку он не говорил. Вообще, как заведенный твердил, что с Робертом даже не встречался. Оно и понятно, это не в его интересах — признаваться. Испугался, пацан еще. Речь сейчас не о нем, я постараюсь его расколоть сегодня же.

— Слушай, а может, писатель просто врет? — протягивая пакетик с уликой обратно Варчуку, предположил Дозморов.

— Зачем ему это? — не понял следователь. — Нам еще предстоит понять, почему Каримов нам ничего не сказал про записку. А пока вернемся к писателю.

— Врать — это его профессия, — начал развивать мысль капитан. — Можно сказать мягче: фантазировать в больших количествах, может, берега попутал, реальность с выдумкой поменял местами.

— Он предъявил эту улику при свидетелях. Какой смысл такое громоздить? Это во-первых, а во-вторых, эта записка, — Варчук поднял вверх полиэтиленовый пакетик, — одна из так называемых реплик, которые выдают актеру перед каждым эпизодом, если вдруг тот забудет роль, мало ли. Она, короче, из сценария.

— Тогда не пойму, — возмутился Дозморов, — почему он не сказал это мне?

— Наверно, потому, что он самовлюбленный индюк и непризнанный гений. Именно из этого психотипа ты, капитан, исходил на допросе. Поэтому писатель и не признался. Да, личность сложная, ранимая, к нему особый подход нужен, а ты, небось, начал сплеча рубить, как ты умеешь. Дровосек ты у нас, оказывается!

— Ну это вообще ни в какие рамки. — Дозморов вскочил со стула. — На что ты намекаешь?

— Ни на что, просто учу уму-разуму. Факты — упрямая вещь. Писатель скрыл улику, потому что опер с ним безграмотно себя повел. И ты на меня волком-то не смотри и ростом своим не напирай, — сухо, без каких-либо эмоций заключил следователь. — Мы делаем одно дело, очень надеюсь, что такого больше не повторится. Прошу меня простить, мне еще улику на экспертизу отдавать.

С этими словами следователь закрыл папку, поднялся и направился к двери.

«Ничего, Фантомас, у меня в рукаве тоже кое-что осталось! — мысленно успокаивая себя, Илья подошел к милицейскому „уазику“—„буханке“. — И ставить тебя в известность о своих козырях у меня пока нет никакого желания. Хотя, ясен пень, могу за подобную „инициативу“ по шапке схлопотать! Но ничего, переживу как-нибудь».