Книга Убийство. Дубль первый, страница 29 – Валерий Шарапов

— Когда вздергиваешь тело здорового мужика на березу, — предположил не очень уверенно Дозморов, — обычно в остальном себя не контролируешь, это же колоссальный стресс! Каримов — не профессиональный убийца, неопытный…

— Такой неопытный, что сперва вырубил актера на два-три часа по всем правилам восточных единоборств, — Глушаков недоверчиво посмотрел на капитана, — потом нашел веревку, отрезал столько, сколько нужно, чтобы повесить, и, когда стемнело, вздернул. С неимоверной силой и хладнокровием!

Ухналев поднял руку, словно первоклассник, и, уловив, как в знак согласия кивнул Глушаков, предположил:

— Не потому ли сначала вырубил, а потом, спустя пару часов, повесил, что искал все это время веревку? Ее у него сначала не было. А Златоуста требовалось выключить…

— Ты, похоже, прав, — не очень уверенно ответил подполковник, медленно обведя своим «расходящимся» взглядом молчавших оперативников. — Только если есть нож, тело без сознания, зачем все так усложнять? Актеришко лежит, не сопротивляется! Пырнул в сердце, орудие убийства выбросил в реку. И все! Концы, что называется, в воду! К чему весь этот выпендреж? Висящего в петле скорей заметят, чем лежащего в овраге. Или у него и ножа в тот момент не было?

— Тут единственный вариант, — вставил Дозморов уточнение, словно предохранитель в схему. — Убийца именно хотел, чтобы висящего как можно скорей заметили. Чтобы обратили внимание. А это уже ритуал, психика.

— Еще момент. — Глушаков выдержал паузу на пару секунд. — Вахтера допросили? Кто когда возвращался вчера? Были ли особо припозднившиеся?

— Допросили, Никита Саныч. — Шакирьянов изобразил что-то типа обиды. — Особо задержавшихся не было. Эмиль Каримов вернулся за полночь, остальные все ночевали в санатории. Так, по крайней мере, доложил сторож, а он руководствовался наличием ключей на стенде. В полночь избушка была закрыта на клюшку.

— То есть ключей на стенде не было?

— Так точно.

— А как же Златоуст? Ведь он точно не вернулся в номер!

— Понимаете, — стал пояснять старлей, допрашивавший съемочную группу, — эти киношники — совершенно безалаберный народ, номера не закрывают, ключи на вахту не сдают. Уже были скандалы. А раз ключа на вахте нет, то и человек, стало быть, в номере.

Неожиданно на столе Глушакова «проснулся» телефон. Оперативники понимающе переглянулись.

— Глушаков слушает… Понял, товарищ полковник. Идем. — Положив трубку на рычаг, подполковник сжал кулаки. — Ну все, Осипенко вызывает. Дозморов, со мной! Остальные… что смотрим? Все по местам и работать! Носом землю рыть!

В принципе, всю его жизнь можно было представить как цепочку, составленную из необъяснимых поступков и сомнительных авантюр. Он всегда поддавался порыву, следовал за интуицией. Потом частенько оказывался в дерьме из-за этого, будучи не в силах толком сам себе объяснить, что его дернуло ввязываться в эту драку, склоку, неразбериху.

Аристарх боялся признаться самому себе, что благодаря пристрастию к подобного рода потасовкам он, собственно, и стал писателем. Помнится, лет пятнадцать назад, учась на третьем курсе филфака, кое-как сдав курсовую и в тысячный раз усомнившись в правильности выбранного пути, он брел по вечернему городу и рассуждал сам с собою о том, стоит ли по-булгаковски сжигать рукописи, над которыми он сидит ночами. И которые, по большому счету, никому не нужны.