Книга Мальчик, который рисовал тени, страница 57 – Ориана Рамунно

По телу пробежала судорога. Гуго подумал о Йоиле. Об уколе фенола, который сделает мальчику Менгеле сразу после того, как умрет брат-близнец, и о звуке, с которым разорвется его сердце. Ту-тум. Глухой удар.

В голове Гуго шшш и ту-тум сплелись в жуткую, удушливую мелодию.

Взгляд упал на потертый чемодан, торчавший из кучи вещей. На нем краской были выведены имя и адрес. Рядом на земле валялись разбитые очки, бритва. Внезапно до Гуго дошло, с чего все началось. Со ставших привычными мелочей. С мелких обыденностей. С непонимания опасности.

Это началось, когда газеты написали о беспорядках на Курфюрстендамм, где толпа штурмовиков нападала на любого, кто, по их мнению, походил на еврея, и била витрины магазинов. Никто не придал этому значения, никто не возмутился во всеуслышание. Единичное, почти незаметное, недооцененное происшествие, ставшее ростком будущего безумия.

Два года спустя обострился экономический кризис. Количество безработных и бездомных резко выросло. Один за другим банкротились и закрывались магазины друзей и родственников Гуго, но с каждого рекламного щита уверенно смотрело лицо Адольфа Гитлера, обещавшее возрождение Германии. На митингах в честь выборов 1933 года весь Берлин пестрел красными флагами со свастикой, а ночью огненная змея из тысяч людей с факелами проползла по Унтер-ден-Линден и под Бранденбургскими воротами. На следующий день «Берлинер фолькс цайтунг» сообщила о создании нового правительства. Гуго в халате и пижаме читал статью за утренним кофе и живописал отцу, как закончатся тяжелые времена и Германия выйдет из депрессии. Он до сих пор помнил собственное воодушевление, которое отец, ярый противник Гитлера, несколько охладил. К тому времени Гуго, подобно прочим, уже забыл о погроме на Курфюрстендамм.

Вот тогда все и началось. Теперь Гуго отчетливо это понимал. В тот сентябрьский день, когда «коричневые» сделали маленький шаг и никто не воспротивился.

Не прошло и месяца, как «Берлинер фолькс цайтунг» оповестила о приостановке действия некоторых прав ради защиты государства и нации. Началась охота на коммунистов, и опять никто не удивился. Некоторые брезгливо поморщились, когда жгли книги на Опернплац, а требование бойкотировать еврейские магазины нашли глупым, однако особенно беспокоиться было не о чем, правда? Одно за другим закрывались увеселительные заведения, нарушавшие правила общественного приличия. Первыми пострадали те, где собирались гомосексуалы. Затем настала очередь клубов, где танцевали свинг и где нередко бывал Гуго. Тем не менее даже этот эпизод, затронувший его лично, не навел его на мысль об опасности. Гитлер хотел вырастить сильную, бестрепетную, стойкую молодежь, способную перевернуть мир. Наверное, он был прав, и именно в таких людях нуждалась Германия, а не в хлюпиках, извивавшихся в «дегенеративных» танцах. Заболев, Гуго испытал жгучий стыд оттого, что сам не может стать частью нового поколения свирепых хищников.

Следующий шаг партии оказался еще решительнее. Настолько, что непреодолимое расстояние от нормальности до безумия было пройдено незаметно. Механизм хорошо смазывался идеями арийской расы, впрыскиваемыми пропагандой в малых дозах. Никого не удивляли наспех принимаемые Нюрнбергские законы или погромы, о которых объявляли плакаты на театральных тумбах. Не возмущало переселение цыган в концлагерь Марцан под предлогом очистки города перед олимпийскими играми, или желтые звезды на одежде евреев, или появление гетто. Шаг был уже сделан. Красные флаги оказались слишком привлекательными, чтобы люди могли остановиться, а страх слишком сильным, чтобы протестовать.