Книга Попечительница, страница 111 – Наталья Шнейдер

Я открыла папку со сборником. На первом листе стояла размашистая подпись, дата и разрешение печатать. Дальше на полях несколько пометок. Арсеньеву почти не тронули. Мою статью о девицах исчиркали щедро, но — удивительное дело! — пропустили. Я схватила пьесу. Там исправлений было еще меньше. Вычеркнули куплет, начинающийся со слов «мы идем дорогой вольной», и реплику Страшилы о том, что у него в голове ни царя, ни порядка.

Служебный долг цензор исполнил, порядок и нравственность спасены. И мы теперь можем печатать сборник, готовить спектакль и вообще работать дальше, не ожидая чужого решения.

Наконец-то!

Я подняла голову. Андрей смотрел на меня сверху вниз, вроде бы невозмутимый, но глаза его смеялись.

— Какие удивительные вещи нужны тебе для счастья.

— Ты чудо! — рассмеялась я, вскакивая. — Ты это понимаешь?

Я обхватила его за шею и чмокнула в щеку.

— Начинаю подозревать.

Я снова засмеялась и чмокнула его в другую щеку.

На этом, пожалуй, следовало остановиться. Только руки Андрея уже лежали у меня на талии, а взгляд, только что смеявшийся, стал совершенно серьезным. Мы оба замерли на одно короткое мгновение, а потом он неторопливо наклонился и поцеловал меня.

Первое прикосновение губ получилось почти осторожным — я даже успела немного удивиться. А потом руки на моей талии сомкнулись плотнее, и думать стало решительно нечем.

Почему-то мне никогда не приходило в голову, что Андрей умеет целоваться. Ну то есть было понятно, что человек два года был женат и вообще прожил тридцать пять лет не в монастыре, и к жене он приходил регулярно, но…

Но я сама не заметила, как начала отвечать.

Он не спешил, будто впереди у нас был весь вечер и целая ночь, и вообще все время мира. Ладонь с моей талии двинулась вверх вдоль спины, и от этого движения по всему телу прошла теплая, тягучая волна.

Дышать становилось все труднее. Я провела пальцами по его затылку, перебирая волосы, прижалась к мужу всем телом. Мир сузился до тепла его губ, до его рук, до жара, заливавшего меня целиком. Не осталось ни цензора, ни ярмарки — только Андрей, который целовал меня так, будто это и было самым важным делом, ради которого просто необходимо было отложить все остальное.

Он тихо выдохнул мне в губы, и остатки здравого смысла улетучились. Рука сама собой спустилась с его плеча на грудь, и под ладонью понеслось вскачь сердце — так же быстро, как уже неслось мое.

Он на мгновение отстранился — и я автоматически потянулась за ним. Он улыбнулся — заметил, разумеется, заметил и все понял, зараза такая — снова коснулся моих губ, медленно, словно нарочно растягивая каждое движение.

Я вдруг вовсе не к месту подумала, что при всех его достоинствах одно, крайне полезное, он от меня до сих пор скрывал. Совершенно непростительное поведение для мужа.

Легкие начали гореть, и теперь мне пришлось отстраниться, чтобы вдохнуть. Я замерла, ожидая продолжения, но он не шелохнулся. Ладони по-прежнему лежали на моей спине, дыхание касалось моего лица.

Я открыла глаза — он смотрел на меня, уже без улыбки, взгляд потемнел. Смотрел и ждал.

Самое время было отступить и вспомнить про рукописи, цензора, отца Павла и бог знает про что еще.

Я посмотрела на его губы. Сглотнула. Заглянула в глаза и теперь сама потянулась к нему, целуя, и он ответил, тут же перехватив инициативу. Развернулся вместе со мной так что край стола уперся чуть ниже бедер. Остатками разума я вспомнила про папки, подвинула их ладонью.