Книга Венец из волчьих ягод, страница 110 – D. Scriptor

— Но это не такая магия, — продолжил воевода более мягко. — Я рад, что вы одумались. Асен достоин, чтобы ему были верными. Мой брат услышит о том, что вы побороли свою нечестивость, и…

— Заткнись, — совершенно спокойно произнесла я, не оборачиваясь. — Закрой свой поганый рот и не смей указывать женщине на ее нечестивость. Ты в Эголле, не забывай об этом. Я не уберегу тебя от твоей же глупости. Еще раз заикнешься о моей греховности или начнешь кому-нибудь рассказывать о выдуманных мужчинами нормах поведения, окажешься в петле. Здесь я решаю, кто нечестивый, а кто нет. Я не сослала тебя в Красногорье только лишь в память об Асене. Он бы не хотел знать, что его брат непроходимый болван. И я выйду замуж за принца Варассу, хочешь ты того нет. Я стану ему женой и возьму все, что он сможет мне предложить.

— Но вы принадлежите Асену, — Гурьян предпринял последнюю попытку, и я не выдержала — зло зарычала, резко обернувшись к нему.

— Я. Никому. Не. Принадлежу, — отчеканила я и пришпорила лошадь. Та вздыбилась и понеслась прочь из порта.

Гурьян лишь судорожно вцепился в мою спину, и я отчетливо ощутила, как изменилась его магия: осела, словно притушенная, ослабла. Моя жестокость взнуздала воеводу, напомнила о том, кто перед ним. Я так устала доказывать всем и каждому, что моя жизнь только моя. Хватит. Прошлое остается в прошлом, а любовь… будет похоронена под влажной землей. Я окроплю ее своими слезами.

Набережная Альпутты утопала в утренней суматохе. Бесчисленным работягам-торговкам, их нарядным мужьям и шкодливым детям не было дела до того, что происходило в душе у иноземной княжны. Я едва успевала ловить взглядом пестрые лавочки и их улыбающихся хозяек. Глиммы раскладывали товар, бойко переговариваясь с покупателями. Она из женщин тащила на себе огромную сеть, полную рыбы, а ее муж или же брат готовил шатер, выметая из него засохшую чешую. Нравы Эголлы, такие поразительно перевернутые сейчас были передо мной во всей своей красе. Мир сильных женщин и нежных мужчин.

Но мой нежный мужчина сейчас был далеко. Он готовился убивать…

Узкие улочки с каменными домами проносились мимо меня, мелькали перед взором яркие брызги фонарей и флагов. Последние осенние цветы давно увяли, но гоблины не скупились на украшения для столицы. Глянув вниз, я с удивлением заметила, что наша лошадь мчала по мощеной камнями дороге, которая была разукрашена красками и цветной пудрой. В Красногорье такого не бывало — все бы тут же размыли дожди или снега.

Альпутта готовилась к особенному празднику — Дню Ана-Матери, богини всех земель и матери всех детей. Пока вся патриархальная Миагера поклонялась Светлоокому богу, Эголла чтила его жену, единственную значимую богиню в общем пантеоне. В Красногорье Ана была лишь женой и матерью, нежной, красивой, любящей. В Эголле же Ана — защитница, готовая порвать за свою семью. Миагера забыла, что именно Ана прежде чем воскресить, убила собственного мужа, вырвав сердце из его груди и осветив им весь мир. Мои наставники в Красногорье говорили, что это лишь кощунственные выдумки, и только Азегиль знала истину.

Мы с Гурьяном выехали к площади, и я тормознула кобылу, спешившись под непонимающий взгляд воеводы. В день Орехового Фестиваля я это сделать не успела, но сейчас у меня было все время этого мира. Я громко выдохнула, остановившись возле исполинского монумента посреди городской площади. Ану всегда изображали по-разному, каждое племя приписывало ей свой лик. Я коснулась пальцами теплого камня и прикрыла глаза, жадно глотая запрятанную в недрах статуи магию. Эголла же считала Ану прародительницей всех народов. У нее ноги глиммы. Я обвела пальцами линии сильных мышц. Лицо эльфийки. Мои глаза защипало от непередаваемой, чистой красоты. Уши оборотницы. Могучие руки дварфийки. И тело луммы. Мать всех детей. Богиня всех земель.