Книга Ягодка для двух мажоров, страница 32 – Тома Глуб

Рома завозился первым, утыкается носом мне в шею, что-то невнятно бормочет.

— Ты так на нас смотришь, — сонно бормочет он, не открывая глаз, — как будто высчитываешь, сколько с нас причитается за похищение.

— Высчитываю, кому первому кур кормить, раз уж вы теперь тут прописались, — фыркаю я, пихая его локтем в бок.

Глеб приоткрывает один глаз — серый, ленивый, совсем не похожий на тот ледяной взгляд, каким он смотрел на меня в первый день во дворе тети Вали.

— Мы не прописались, — говорит он хрипло со сна. — Мы официально влипли. Пару дней же уже все обсуждали, ягодка, ты сама придумала правила…

— И договорились по правилам, — напоминаю я, приподнимаясь на локте и оглядывая их обоих — взлохмаченных, с соломой в волосах, до неприличия довольных собой. — Первое: маме — ни слова, пока сама не скажу. Второе: не ревновать друг к другу, а если что не так — все можно решить разговорами. И третье — самое главное — это все по-настоящему. Не на одно лето…

— По-настоящему, — эхом откликается Рома, вдруг совершенно серьезно, без обычной клоунады в голосе. — Я вообще-то первый раз в жизни хочу, чтобы лето не кончалось. Раньше я считал дни до отъезда с любого мероприятия — хоть с олимпийских сборов, хоть с семейного ужина. А тут наоборот считаю, сколько дней до сентября осталось, и мне от этого счета плохо…

Глеб молчит, но притягивает меня ближе, утыкается лицом мне в макушку.

— Я никогда ни к чему серьезно не относился, — говорит он наконец в мои волосы. — А сейчас лежу в сарае, пропахший сеном, и думаю, что готов остаться тут навсегда, лишь бы вот так просыпаться каждое утро…

Я целую сначала одного, потом другого — коротко. Будто имею на это полное право. Хм… Кажется, теперь имею.

За стеной сарая на весь двор орет петух — противно, хрипло, будто сам не выспался, — и я со стоном сажусь, отпихивая от себя две пары рук, которые тут же тянутся обратно.

— Все, подъем, — командую я. — Пока тетя Валя не вышла доить козу и не обнаружила пропажу двух своих подопечных вместе с батрачкой.

Одеваемся мы в темпе, достойном военной операции: Рома то и дело хихикает и получает от меня, Глеб, наоборот, деловито отряхивает сено с моей майки с таким сосредоточенным лицом, будто разминирует бомбу. Мы выбираемся из сарая по одному, с промежутком в пару минут, — сначала я, деловито неся ведро, будто шла за водой спозаранку, потом Рома с невиннейшей физиономией, потом Глеб, потирающий якобы затекшую после ночи на сеновале шею.

Тетя Валя, разумеется, ничего не говорит. Она вообще ничего не говорит — просто окидывает всех троих долгим взглядом поверх очков, когда мы садимся завтракать, и молча пододвигает нам тарелки с такой щедростью, что становится ясно: она давно все поняла, просто предпочитает делать вид, что нет.

— Спалось хорошо? — только и спрашивает она, разливая чай.

— Отлично, — хором отвечаем мы все трое, слишком быстро и слишком слаженно.

Тетя Валя фыркает в кружку и меняет тему — рассказывает, что соседский петух опять дерется с ее, что вчера видела грозовую тучу над районом и что «хорошо, что до нас не дошла, а то бы всю рассаду побило».

Весь день проходит в странной, новой для меня системе: мы работаем порознь, как и раньше — я на грядках, Рома таскает воду, Глеб чинит забор, — но теперь то и дело один из них проходит мимо и как бы невзначай касается моей руки, или Рома под предлогом «помочь с тяпкой» оказывается слишком близко, и я то краснею, то смеюсь, то шикаю на них, оглядываясь, не видит ли кто.