Книга Измена. Верни меня к жизни, страница 29 – Галина Колоскова

— Да?

— Если что — звоните. В любое время.

Киваю. Завожу двигатель.

Всю дорогу до дома думаю о нём. О его словах. О том, что он приезжал. Просто так. Просто чтобы убедиться, что я жива.

Дома меня встречает Тим. Сидит на кухне, делает уроки за складным столиком.

— Мам, ты чего такая? — спрашивает, внимательно вглядываясь в растерянное лицо.

— Какая?

— Задумчивая. — Он улыбается. — Случилось что-то?

— Нет, Тим. — Я сажусь рядом. — Всё хорошо. Даже очень.

Он смотрит на меня с подозрением, но не лезет с вопросами. Просто говорит:

— Есть будешь? Я тут макароны с сосисками сварил. Не фонтан, но съедобно.

— Буду, сын.

Мы едим не спеша. Тим болтает о школе, о друзьях, о том, что хочет на каникулы поехать к бабушке. Я слушаю и думаю: вот оно, счастье. Простое, тихое, греющее душу.

А в голове — его голос: «Если что — звоните. В любое время».

И внутри — тепло.

Может быть, это и есть начало нового.

Вечер опускается на город внезапно, как бывает в холодные месяцы года. Только что светило солнце, и вот уже за окнами темно, только фонари разгоняют тьму тусклым оранжевым светом. Я задерживаюсь в отделении дольше обычного. Саша сегодня капризничал, отказывался есть, пришлось сидеть с ним, уговаривать, объяснять, что после химии надо восстанавливать силы. Он слушал, кивал, но в глаза не смотрел. Устал. Мы все устали.

Выхожу из клиники в начале девятого. Холодно, декабрь даёт о себе знать. Поднимаю воротник пальто, быстрым шагом иду к машине. Мысли уже там — дома, в душе, в горячем чае, который согреет после целого дня на ногах.

И тут я её замечаю.

Она стоит у входа, прямо напротив дверей, прижимаясь спиной к стене, чтобы хоть как-то укрыться от ветра. Пальто, явно не по погоде, руки в тонких перчатках, сжимают ремешок сумки. Волосы, выбившиеся из-под шапки, растрёпаны. Нос покраснел от холода. Глаза — огромные, заплаканные, смотрят с такой надеждой, что у меня внутри всё переворачивается.

Катя.

Я останавливаюсь. Гляжу на неё. В голове пустота. Ни злости, ни боли, ни даже удивления. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость от созданных её с Антоном обстоятельств.

— Ася Григорьевна, — её голос дрожит, срывается. — Можно мне с вами поговорить? Пожалуйста...

Молчу. Смотрю на неё. Вспоминаю, как полгода назад она лежала на операционном столе, худенькая, беззащитная, и я боролась за её жизнь. Как её сердце билось под моими пальцами — маленькое, испуганное, живое. Как я радовалась, когда она пошла на поправку. Как выписывала её с улыбкой и говорила: «Катя, живи долго и счастливо».

Живи долго и счастливо…

Она плачет. Стоит на морозе, дрожит, и слёзы текут по щекам, оставляя мокрые дорожки.

— Я не хотела, — шепчет она. — Честно, не хотела. Так получилось... Я не знаю, как это вышло... Он пришёл к вам, и мы случайно встретились. Сердцу не прикажешь. Я люблю его, Ася Григорьевна. Я правда его люблю.

Смотрю на неё и чувствую пустоту внутри и странное ощущение, что всё это происходит не со мной. Как будто я смотрю кино про чужую жизнь.

— Катя, — говорю устало. — Я тебя оперировала. Я держала твоё сердце в руках.

Она всхлипывает, зажимает рот ладонью.

— Я помню каждую секунду той операции. Как мы боролись за тебя. Как я боялась, что ты не проснёшься. А ты проснулась. Ты улыбалась. Ты говорила мне спасибо.