Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 96 – Лана Фрейтаг

Не надо было ждать, что он скажет дальше, и что он скажет обо мне чужим людям, и каким тоном. Не надо было носить в себе то, что он вернулся к моему рюкзаку, вытащил палки и ушел вниз.

Дато встал и шагнул ко мне. Я видела только его лицо, его блестящие в темноте глаза и казалось, что я сейчас могу прочитать его мысли. Наверное, он думает, что я сейчас заплачу или закричу, что меня нужно будет снова спасать и успокаивать, что мне снова нужна помощь. Только помощь мне больше не понадобится, я чувствовала себя свободной.

Я подняла на него лицо. Он остановился в шаге и опустил руки.

— Ты слышишь меня?

— Слышу.

— Скажи что-нибудь.

И тогда я заулыбалась. Я смотрела на него снизу вверх, на его расстегнутый ворот, на щетину, на грязь у него на скуле, и меня заливало таким горячим и таким простым счастьем, что было стыдно. В трех шагах от меня лежал человек, с которым я спала восемь лет, а я сидела на холодных камнях и была счастлива, и ничего не могла с этим сделать.

Он присел передо мной на корточки и взял мое лицо в ладони. Ладони были ледяные с дороги.

— Ты не в себе, — сказал он. — Так бывает. Потом накроет.

— Уже не накроет.

Он еще секунду смотрел мне в глаза, будто проверяя что-то свое, потом перестал пытаться угадать, что со мной будет через час. Я видела, как в нем в эту же секунду переключилось: он выпрямился, обернулся на дом, на ворота, на рюкзак, который так и лежал в трех шагах от поленницы, и я видела, как он просчитывает план.

В дверях стояла Тамрико с лампой.

— Приехал наконец, — сказала она.

— Давайте в дом, — сказал Дато. — Все внутрь.

В комнате пахло жареным луком и остывшей едой, и никто ничего со стола не убрал. Стул с торца был отодвинут криво, и по доске тянулась подсохшая медовая полоса от ножа. Бутылка стояла почти пустая, заткнутая скрученной газетой, и рядом с ней два стакана, из которых пил один человек.

Бебо сидела у очага в тех же двух платках и смотрела в огонь. Она не спросила ни слова.

— Надо позвонить наверное, — сказала я. — В скорую, полицию, кого тут вызывают.

— Так, во-первых, — сказала Тамрико, — иди-ка наверх и поторопись, дорогая. Тебя тут нет и не было.

— Я не пойду наверх.

— Надя, пожалуйста.

— Я не пойду, пока...

— Тихо, — сказал Дато.

Он сказал это негромко, и мы обе замолчали. Он стоял у стола и смотрел не на нас, а на стол, медленно, слева направо. Потом поднял глаза на полку у окна, на второй ряд, где стояла маленькая темная банка, задвинутая за другие и аккуратно выровненная.

Он смотрел на нее ровно столько, сколько нужно, чтобы догадаться. Тамрико следила за его лицом и держалась за спинку стула.

Он ничего не сказал. Он повернулся обратно к столу, и с этой секунды я поняла, что об этом в этом доме больше не будет произнесено ни одного слова, никогда, ни им, ни ею, ни мной.

— Никто ничего не трогает, — сказал он. — Ни тарелку, ни стакан, ни бутылку. Ты, Тамрико, руки от посуды убрала. Никто не моет, не убирает, не выносит. Утром сюда войдут люди и увидят стол, за которым сидел гость.

— Дато, ему может...

— Ему уже ничего не поможет, — сказал он мне.

Я села, потому что ноги все-таки не держали.

— Второе. Он к нам пришел сам, днем, живой и при свидетелях. Он сам пил четыре часа, потом вышел на воздух и упал во дворе. Это то, что было. Ни одного слова сверх этого никто не говорит.