Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 39 – Лана Фрейтаг

Гиоргий на пороге обернулся и посмотрел на меня.

— Скажите ему спасибо.

— Не сейчас, — сказал Дато и задвинул щеколду.

Потом подошел, откинул с меня одеяло и оглядел мою ногу так, как смотрят на груз перед тем, как поднять.

— На левую встанешь?

— Встану.

— Ага, врешь.

— Нет, я встану, — сказала я.

Он поднял меня без разговоров, одной рукой под колени, и понес в дальний конец балагана, за дощатую перегородку, где стояли фляги, лежало прошлогоднее сено и висели на гвоздях ремни и какая-то сбруя. Пахло там кислым молоком, пылью и овцой, и запах этот был такой густой и старый, что въелся, наверное, в самый камень. Он посадил меня в угол между стеной и флягами и накинул сверху бурку, тяжелую, как мокрое зимнее пальто.

— Дышать через нее можно?

— Можно. Ее мой дед носил, через нее сорок лет дышали. Ты ноги подожми. Правую не подгибай, вытяни вдоль стены.

Я сделала, как он сказал. Бурка легла на лицо, и мир сделался шерстяным, черным и колючим.

— Дато.

Шаги отходили.

— Ботинки мои.

Шаги остановились. Потом быстро к печке и обратно, и я поняла, что он их унес.

— Что бы ни говорили, не двигайся, — сказал он от перегородки. — Даже если позовут по имени. Особенно если позовут по имени.

— А если сюда заглянут?

— Скажу, что тут сыр. Они поверят, потому что тут сыр.

* * *

Мура зарычал и тревожно забегал.

Дато сказал ему что-то по-свански, и рычание оборвалось, как отрезали. Потом стало тихо, и в этой тишине я слышала все сразу: как гудит печка, как капает с крыши в жестянку, как у меня самой стучит в ушах. Пакет с полисом лежал под курткой, на голом животе, и бумага прилипла к коже.

Стукнула дверь, и вошли двое.

Тут началось то, чего я никак не ждала.

Они здоровались минут пять. С гулом, с хлопаньем по спине, с тем особенным мужским рявканьем, которое одинаково звучит на любом языке и означает «сто лет не виделись». Один из них, помоложе, тут же полез к Муре, и Мура, зверь, который в первый день молча решал, пускать ли меня во двор, застучал хвостом по половице, как дурак. Кто-то засмеялся. Кто-то что-то уронил.

Потом старший сказал длинную фразу, будто жаловался, и я услышала: «Тбилиси». Потом еще раз. Потом слово, похожее на «бензин».

Они сели. Дато поставил на стол что-то стеклянное.

Я лежала под буркой и слушала, как в двух метрах от меня трое мужчин пьют чай и разговаривают. Гремели кружки. Стукнул нож. По звуку я поняла, что режут сыр, потому что за эти дни выучила, как звучит его сыр под ножом, глухо и вязко.

Первые минут десять было почти легко.

Потом голос старшего сменился. Не стал громче, наоборот, стал ровнее и суше, и в нем появились паузы там, где раньше их не было.

Дато отвечал коротко. Я успела выучить его «ара», он им отвечал на все, что я предлагала за эти двое суток. Сейчас он сказал его четыре раза подряд.

Младший спросил что-то дважды, одно и то же, и во второй раз с нажимом. Скрипнула скамья. Кто-то встал и пошел по балагану, тяжело, до дальней стены, и остановился так близко к перегородке, что я услышала, как он дышит носом.

Я же перестала дышать вообще.

Он постоял так немного, потом стукнул костяшками по фляге, как стучат по арбузу на рынке, и сказал что-то короткое, и оба засмеялись, а Дато ответил, и по голосу я решила, что разговор про сыр: сколько, когда снял, почему не привез вниз.