Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 20 – Лана Фрейтаг

И вот тогда пришло понимание, ясное и холодное, без единой эмоции: я в жопе.

Буквально. Стемнеет через час, может, меньше. Телефон почти сел. Нога, кажется, не сломана, но идти на ней я не смогу, даже не смогу нормально встать. Я в овраге, в который скатилась случайно, вдали от тропы, которую и раньше-то было трудно назвать тропой. Муж, который единственный знал, где я, ушел и не вернулся уже несколько часов.

Я осталась лежать. Потому что сидеть было больно, а стоять — невозможно.

* * *

Стемнело быстрее, чем я ожидала.

В горах вечер приходит не так, как в городе, где свет меняется постепенно, через розовое, через золотое, через долгие сумерки с фонарями. Здесь просто в какой-то момент серый туман стал синим, потом темно-синим, а потом уже не туман это был, а просто темнота, плотная, беззвездная, потому что облака все еще закрывали небо.

Холод усиливался вместе с темнотой. Днем в тумане было мокро и неприятно, но терпимо. Сейчас, лежа в мокрой траве, я чувствовала, как холод забирается изнутри, будто у него были руки, и он методично ощупывал меня, пробуя, где еще осталось тепло, чтобы забрать и его.

Я подтянула колени к груди, насколько позволяла нога, обхватила себя руками. Термоодеяло было еще в рюкзаке, но чтобы достать его, нужно было двигаться, а любое движение отзывалось в лодыжке новой волной боли.

Я все-таки заставила себя. Медленно, по сантиметру, стянула рюкзак с плеч, открыла его негнущимися от холода пальцами, вытащила фольгированную упаковку, развернула ее — она хрустела громко, неестественно громко в этой тишине, — и завернулась в нее поверх куртки. Фольга была холодной сначала, потом начала чуть удерживать тепло собственного тела, и это была первая маленькая победа за последние несколько часов.

Я лежала и слушала гору.

Здесь, в темноте, звуки становились другими. Днем я слышала только ветер и далекий ручей. Сейчас добавилось что-то еще: шорохи в траве, которые могли быть чем угодно, мышью, птицей, ветром, играющим с сухими стеблями. Один раз где-то далеко, ниже по склону, залаяла собака — не тот знакомый пес, другая, деревенская, и этот звук неожиданно принес какое-то облегчение: значит, деревня не так далеко. Значит, теоретически, если бы я могла идти, я бы дошла.

Но я не могла идти.

Мысли начали приходить сами, без спроса, так же как приходили на подъеме, когда я вспоминала свадьбу Кати. Только теперь они были другими. Они были острее и честнее.

Я вспомнила его дебильный телефон. Казалось, все мои проблемы жили в этом чертовом телефоне.

Не тот случай с подписками, который мы уже "разрешили" — этот я и так помнила слишком хорошо. Другие мелочи, которые я замечала, но которым не позволяла себе значения.

Как год назад, лежа рядом со мной в постели, он листал ленту с таким сосредоточенным лицом, что я один раз заглянула через плечо — просто из любопытства, не из подозрения — и увидела чужие фотографии, девушек, которых я не знала, с лайками от его аккаунта под каждой третьей. Я тогда спросила что-то вроде "кто это", он сказал "не помню, случайно попалось в рекомендациях" и убрал телефон. Я не стала настаивать.

Как он мог часами читать переписку с коллегой, которую называл просто "по работе", и как эта переписка почему-то требовала, чтобы телефон был перевернут экраном вниз, когда я входила в комнату.