Книга У роз нет запаха и вкуса, страница 55 – Ефимия Летова

…которых у меня вроде бы давно уже не было. Очень давно. Я села на кровати, инстинктивно обхватив живот руками, и бросила взгляд на дверь. Мортон стоял, прислонившись к косяку, смотрел на меня тяжёлым и в то же время очень холодным взглядом.

— Без этих жестов, пожалуйста, госпожа шлюха, — он уже давно так меня не называл. Что изменилось? — Вот ведь несдержанный малолетний придурок!

— Что происходит? — я ничего не поняла, но инстинктивно почувствовала опасность. Отвыкшая от мыслительного процесса голова недовольно заныла.

— Что происходит? — Мортон криво ухмыльнулся. — Собственно говоря, ничего особенного. Необходимо решить одну… небольшую проблему. Чем раньше, тем лучше, моя дорогая. Честно говоря, я понимаю убеждённых холостяков. Расслабься и не мешай мне. Это будет недолго. Но немного больно.

Я сжала зубы и следила за едва уловимыми движениями его пальцев, забившись в угол кровати, словно скотина, которую тянут на скотобойню.

— Нет! — сказала я, вроде бы обращаясь непосредственно к Мортону, но на самом деле у этого короткого слова было куда больше адресатов, чем можно было вообразить. Я говорила «нет!» всем тем людям, которые с самого рождения бесконечно решали за меня мою судьбу или беззастенчиво на неё влияли. Людям, которые судили обладателей моего проклятого дара, словно имели на это право, отцу, который решил, что может вышвырнуть меня из своей жизни и только лишь из-за не проявившейся толком магии новорожденной дочери заклеймить жену изменщицей. Своей второй семье, ничего не рассказавшей мне обо мне и собиравшейся меня запереть в монастыре. Сестре, продавшей меня Мортану. Себе, вечно боящейся всего и всех, ничего не умеющей, не рискующей делать шаг в сторону — если не считать Вильема. Вильему, который бросил меня, зная, как же мне здесь плохо! Конечно, я сама просила его об этом, даже требовала, но всё же…

— Нет, — повторила я очередной своей слабости и надежде на кого бы то ни было.

Деревянный каркас двери раскрошился и с треском упал Мортону на голову. Он глухо засмеялся и стряхнул с головы стружку.

— Это даже забавно, дорогая. Ну, не упрямься. Мне не нужно твоё отродье от этого мальчишки, и тебе оно тоже не нужно, просто ты это ещё не осознала. Пятьдесят на пятьдесят, что ты не переживёшь ни роды, ни беременность, пятьдесят на пятьдесят, что ты передашь своему ублюдку свою же способность. Тебе не жаль его, милая?

Он мог сделать так, чтобы я ни о чём не узнала. Мог пригласить кого-то, недобросовестных лекарей, готовых взять грех на душу, хватало, надо полагать. Но нет. Ему хотелось самому.

Голова, одурманенная успокоительными зельями, болела нещадно, и не давала мне возможности обдумать варианты, попробовать договориться.

— Ты обо всём забудешь, и мы будем жить, как раньше.

Он действительно верит в то, что «как раньше» меня устраивало? Что оно было возможно?

Я не стала дожидаться очередной скручивающей боли внутри, резонирующей с пульсирующей болью в голове. Койнохолл стал казаться мне яйцом, скорлупой, которую я должна была разбить, чтобы выбраться на поверхность. Сквозь трещины, ползущие по стене за моей спиной, словно проходили слепящие лучи света внешнего мира. С побеленного потолка сыпалась белёсая штукатурка.

— Ты соврал мне про Вильема? — спросила я, удивляясь равнодушию собственного голоса, удивляясь тому, что оторопь на лице Мортона, столь несвойственная ему, отнюдь не наполняет моё сердце радостью победы или злорадством.