Книга У роз нет запаха и вкуса, страница 48 – Ефимия Летова

О Вильеме.

Я жалела, что подвергла его опасности, что мстительность Мортона велика, и если из-за гипотетического влиятельного отца муж вряд ли причинит юноше физический вред, то может изрядно подпортить научную стезю. Впрочем, Вильем для меня — перевёрнутая страница. Я сама перевернула её, добровольно и осознанно.

Так ему будет лучше.

Вылечившись, я, пошатываясь от немыслимой слабости, ещё несколько дней не покидала комнаты, бездумно просиживая у окна часами. То и дело я видела Мортона и слуг внизу, но Вильема — ни разу, что ещё раз убедило меня в факте его отъезда.

Надо было отпустить эту историю. Раз и навсегда.

Я говорила себе это днём, мысленно твердила, просыпаясь ночами, порой по пять раз за ночь. Вот и сегодня тоже. Было около двух часов ночи, когда я села во влажной от пота постели, растерянно и вяло моргая отяжелевшими со сна веками. Дурнота и слабость болезни прошли, но на смену им явились ночные кошмары, в которых Койнохолл рушился под воздействием моего своевольного дара, и я задыхалась под обломками. Но сейчас я не могла припомнить никаких деталей разбудившего меня сна. Чтобы хоть как-то прийти в себя, отщипнула несколько виноградин от лежащей на блюде тяжёлой лиловой грозди: в период болезней меня всегда тянуло на кислое. В этот момент раздался странный глухой звук, он исходил от окна, и я невольно уставилась туда. Чуть не вскрикнула: за окном в темноте парила слабо мерцающая, тающая на глазах багряная роза.

* * *

Я не знала, был ли Мортон дома или нет — меня он не навещал уже дней пять как. Действительно, какой прок мог быть от вялого безвольного тела? Выходить в сад в ночи было крайне рискованно, но ещё более немыслимо — оставаться на месте, глядя, как безвозвратно исчезает иллюзорный цветок.

Что сказать Мортону, если он увидит меня, бродящую в ночи по замку или по саду, я даже не потрудилась придумать. Все равно голова отказывалась работать должным образом… В теле чувствовалась слабость, но голова не кружилась. Я сполоснула лицо водой, ночной майский воздух холодил влажные щёки.

Вильем оказался за одной из небольших каменных беседок в розарии, не дающей возможности разглядеть нас из окон Койнохолла. Так себе успокоение, но в тот момент я действительно почти забыла о Мортоне: сердце заколотилось, даже слюна сглатывалась с трудом. Вильем меня звал, Вильем ко мне пришёл!

И тут же мне захотелось отвесить себе пощёчину. Пришёл, но с какой целью? Не попрощаться ли? Любовь рождается в разговорах, которых у нас было преступно мало. Он не мог испытывать ко мне ничего, кроме сиюминутного влечения — и это он ещё не знает обо мне ничего. Если я не была нужна даже родителям… ни тем, ни другим, кому я вообще могу быть нужна? Некстати подумалось о том, что раз мне уже двадцать пять, то наша разница составляет целых шесть лет, а не пять, как я думала раньше.

Бесперспективно. Безнадёжно.

И лицо Вильема, безумно красивое, как и всегда, но замкнутое и холодное, подтверждало мои опасения. Поэтому я стёрла с губ неуместную жалкую улыбку и не стала делать попыток коснуться его, хотя собственная кожа вдруг стала ощущаться металлической сетью, в которой бьётся обезумевшая от неволи стая слепых и безумных птиц.

— Ты меня звал? — пробормотала я, отводя взгляд от его лица. Отчего-то Вильем надел белоснежную рубашку, слишком заметную в полумраке, но у меня не хватало сил злиться на него за это. За что бы то ни было.