Книга Назад дороги нет, страница 11 – Ефимия Летова

Больно.

Но…

Я сжимала его, не могла не сжимать, и чувствовала пульсацию члена, трение, толчки спермы внутри, его палец, кружащий у меня между ног чуть выше, вытягивающую мутную сладкую судорогу собственных бёдер, совершенно неконтролируемую и неудержимую. Во всём этом не было лжи, и он это знал. И потом, когда обессиленно уткнулся лицом в солому, Варг позволил мне подняться. Не стал смотреть, куда я иду и что делаю. А я добралась до мотка верёвки, схватила его — пальцы дрожали, ноги, перепачканные кровью, спермой и влагой — тоже.

— Что ты делаешь, — лениво пробормотал он. — Меня это не удержит. Порву.

— Хочу посмотреть на это.

— Смотри.

Я не ответила, спутывая, связывая его ноги и руки узлами, которым обучил нас с Вандером ещё в детстве повар в отцовском доме, когда-то служивший на корабле. Надежные узлы, но дело было не только в них. Дочь клэдэ не спасла собственную честь и собственное сердце, не удержалась, не защитила себя, но заговорить верёвку она всё-таки могла. Невелик фокус, да и сил не требует. То, что надо.

Отошла к двери, любуясь на результат: перекошенное лицо осознавшего мою затею Варга, мигом покрасневшее и растерявшее довольство сытого кота.

— Будешь кричать — тебя найдут, на всё ваше блохастое племя засмеют слабака. Опозоришься на веки вечные, княжеский сынок, — сказала я. — Заговор верёвки закончится к рассвету, может, раньше.

Губы двигались с трудом, как замороженные. Что же скажет отец, когда увидит меня… Нет, ничего он не увидит. Мой отец — сильный маг, но всяким женским штучкам вряд ли обучен, а я умею делать «нормальное» лицо, чистое и не опухшее, скрою следы укусов, кровоподтёки. Не забыть бы про шею. Тело тоже прикрою. Платье порвано безвозвратно, но в маленькой котомке, валяющейся на соломе — подаренная Лурдой волкулачья сорочка. Дойду до избы как-нибудь, в темноте.

Самое смешное, что тонкая нитка с тяжелым княжеитом — варгов подарок — не порвалась. Сначала я хотела швырнуть их ему в лицо, но почему-то не стала.

Варг рычал, скалился, силясь порвать-таки верёвку, глядя на меня беспомощно, зло… впрочем, было в этом взгляде ещё что-то, чему я не в силах была дать название.

— Прощай, волк, — сказала я, просто потому, что не знала, что же ещё можно ему сказать. — Быть твоей чэвэнь — великая честь, не спорю, но мне она не нужна.

А потом добавила, хотя это и было лишним, хотя я тут же пожалела о вырвавшихся из искусанного, исцелованного рта словах, да только не придумано такого чаровства, чтобы стереть сказанное из чужой памяти:

— Захочешь — найдёшь.

* * *

Это такое глупое чувство, когда живёшь с сердцем, разбитым на две половины, на «до» и «после». Когда ночь не приносит сна и покоя, когда каждый рассвет становится ещё одной ночью, только и всего. Я старалась, чтобы ни отец, ни брат не заметили того, что со мной творится.

А что со мной творилось? Сложно сказать.

С одной стороны, я безумно стыдилась того, что произошло в посёлке волкулаков. Моё тело помнило и боль, и унижение, помнило так, что первые несколько дней, стоило любому мужчине приблизиться, я невольно сжималась и отводила глаза. Ненавидела мерзкую самодовольную тварь, решившую, что он вправе распоряжаться мной, моим телом и моей судьбой, только потому, что ему — видите ли! — понравился запах случайно встреченной женщины. Глупый, избалованный, самодовольный мальчишка, будь он проклят, будь проклято всё его племя!