Книга Лето, в котором нас не будет, страница 54 – Ефимия Летова

Ему было всего девять. Он ещё не знал, что можно противопоставить взрослому, уверенному в собственной правоте и безнаказанности.

— Что вы делаете?

— Тебя не спросили, щенок, — бросил так же сквозь зубы мальёк Лайкур, но потом внезапно снизошёл до объяснений. — Восстанавливаю справедливость. Забираю то, что было куплено на мои деньги. Или ты считаешь, что твоя шалава-мать может меня оскорблять и при этом продолжать ходить по моим коврам?

Эймери не считал ничего, но ладони у него зачесались вовсе даже не фигуральным образом. Он сжал кулаки, чтобы сдержаться. Что бы сказала мама?

"Пусть забирает своё и уходит", вот что бы она сказала. Он знал это так однозначно, словно слышал её голос в голове, отчётливый и печальный. Поэтому промолчал.

А вот мальёк Лайкур молчать не хотел.

Его слуги справились с "подарками" примерно за полчаса. Комната стала выглядеть более пустой, и щенок Эймери Лувси, которого мать купила и которому позволила поселиться в доме, чтобы скрасить одиночество сына, весело скакал под ногами у людей, которых — пока что всех без исключения — считал друзьями.

Мальёк тоже потёр бледные сухие ладони и огляделся. Наконец, его взгляд остановился на напольных часах.

— И вот это тоже забирайте.

Часы были их, Дьюссонов, совершенно точно. Их купил дедушка Эймери, Лежер Дьюссон, который был моряком — привёз из Стантвертена. Мама столько раз рассказывала ему о дедушке, которого он никогда не видел вживую. А вот часы его видели, правда, сохранилось всего несколько картинок.

Позволить забрать часы он не мог.

— Нет! — Эймери вышел наконец из-за дивана и встал, чувствуя, как ладони зудят почти нестерпимо, а язык во рту немеет от страха и злости. — Нет, это не ваше!

— Да что ты говоришь? — Лайкур опустил на него злой и холодный взгляд. — А как же компенсация? Твоя мать задолжала мне за давишний испорченный вечер.

— Это часы Дьюссонов, — сказал Эймери.

— Дьюссоны — никто, — хмыкнул Лайкур. — Никто и ничто. Мать твоя — шалава, а ты — нагуленный ублюдок, щенок. Щенки не должны гавкать на благородных.

Лувси залился весёлым лаем и бросился на забавно подрагивающий чёрный лакированный ботинок. В тот же момент мальёк внезапно пнул его, да так, что щенок отлетел в сторону, врезавшись в стену без единого писка. Маленькое тельце дёрнулось и обмякло.

Эймери подскочил к нему, разом забыв и о часах, и о деде, и о матери, и о мальёке Лайкуре. Схватил неподвижного, недышащего, мёртвого уже щенка на руки, чувствуя только странное головокружение и зуд, охвативший уже не только ладони — всё тело целиком. Картинка — взмывающий вверх черный сапог — раз за разом проносилась в его голове. Раз за разом. Снова и снова, а сила, необузданная, неприрученная, выплёскивалась наружу.

Он не мог её удержать.

Лайкур смотрел на мальчишку, почти такого же обмякшего и безвольного, как и его питомец, бледного, с мокрым от пота лицом. Тельце щенка подрагивало, менялось, мгновение за мгновением. Мальёк ждал не без интереса — и ожидание было вознаграждено. Минут через десять, когда Эймери Дьюссон окончательно потерял сознание, на его коленях лежал обтянутый клочками кожи скелетик.

— Как любопытно… — пробормотал Лайкур. Окликнул примеривающихся к часам слуг и стремительным шагом вышел из дома Амарет Дьюссон.