Книга Ловелас. Том 9, страница 79 – Илья Взоров

Мэрилин подала ему руку ладонью вниз. Он взял её левой, а правую, трёхпалую, положил сверху. И, поклонившись, поцеловал перчатку. Думаю, он в этом доме никому вообще никогда не кланялся. Только ей.

— Мистер Луккезе. Простите, что без приглашения. Меня украли прямо со съёмочной площадки.

— Синьорина, — сказал дон. — Вас, разумеется, пригласили. Вас пригласил сам Бог!

Двор засмеялся, хотя слышали его человек десять. Остальные засмеялись, потому что засмеялись те.

Потом он повернулся ко мне.

— Кристофер, ты замечательный похититель! Пожалуйста, продолжай!

Он протянул мне правую руку. Не левую, правую. Я понял, что это проверка, и взял её так же, как взял бы любую другую: крепко, но не сдавливая. Сухая ладонь, три пальца. Хватка у этих трёх пальцев оказалась крепче, чем у Дугласа всеми пятью.

— Я так рад, что вы приехали. — Он не отпускал мою руку. — Мне Рокко про вас много рассказал. Сначала я подумал, Рокко опять преувеличивает, он всегда преувеличивает, у него в Вегасе от жары мозги плавятся. А теперь вижу: он поскромничал.

Он кивнул на Мэрилин, которая стояла рядом со мной, опустив глаза, и ни один мужчина во дворе на неё не смотрел прямо. Смотрели все, но поверх плеча соседа или из-за бокала.

— Человек, который приводит в мой дом такую гостью в такой день, понимает, что такое уважение. И он теперь тут всегда желанный гость, слышите?

Хэнк за моей спиной держал коробку. Я взял её у него и протянул дону двумя руками.

— Для крестника. И для вас.

Дон посмотрел на белую ленту, на светлое дерево. Не стал открывать на виду. Подозвал высокого итальянца с лицом счетовода, который стоял у двери, и передал ему коробку тем же движением, каким священник передаёт дароносицу служке.

— Наверх, Фрэнк.

Счетовод унёс коробку в дом, а нас сразу закружили родственники Лучеззе и мальчика. Сначала женщины, к Мэрилин: седая синьора в чёрном с камеей у горла, судя по тому, как перед ней расступались, жена дона. Она взяла Мэрилин за обе руки и что-то быстро говорила по-итальянски, дон лично переводил слова благодарности. А Мэрилин кивала и отвечала «грацие» с таким произношением, будто учила его неделю, хотя я точно знал, что не учила. За синьорой подошла мать мальчика, худенькая, совсем молодая, с мокрыми глазами. Она поцеловала Мэрилин в обе щеки, потом ещё раз в обе. За ней шли тётки, кузины, невестки. Каждая держала в руках тарелку для Мэрилин, а на тарелках лазанья, канноли, два куска ягнёнка и что-то с баклажанами…

Ко мне шли мужчины. Один за другим, в одинаковых тёмных двубортных костюмах. Каждый жал руку, называл имя, которое я тут же забывал, и говорил одно и то же разными словами: что видел меня по телевизору, что Маккарти — свинья, плохой человек, что журнал у него спрятан от жены в гараже. Один, с золотым зубом, тихо сказал, что у его брата в Бронксе три газетных киоска и что мой журнал там не залёживается, улетает в день завоза. Другой, постарше, с орденской планкой на лацкане, сказал, что служил в Италии, в Пятой армии, и что если бы у них на фронте был такой журнал, войну бы закончили на год раньше.

Кто-то сунул мне бокал. «Дом Периньон», тот самый, из ящика, вскрытого ломиком.

Лучеззе стоял на второй ступеньке крыльца и смотрел на всё это с видом человека, которому небеса оказали милость, раскрасили его праздник в удивительные цвета. С той высоты, которую ему давала ступенька, он был почти одного роста со мной.