Книга Лучше не знать, страница 41 – Виктория Шмелева

Ох, зачем же было так наливаться-то, а? И где теперь, скажите на милость, достать денег? Отец точно откажет: сильно сердит, да и сам без гроша. А grand-père уже начал что-то подозревать. Викентий с неудовольствием кинул взгляд в зеркало, запахнул видавший виды шелковый халат, откашлялся, повернулся так и эдак, показал себе побелевший, будто натертый мелом, язык и поморщился. Рожа опухшая, будто осы покусали. Глаз не видать, одни щеки – чисто китайский болван с каминной полки. Поделом же теперь! Делать предложение, да с похмелья, да через три седмицы после похорон дражайшего дядюшки, – хорошо придумано, уж так хорошо, что и слов нет! Но Викентий Ермолаевич Чистищев, двадцатидвухлетний внук графа Лесновского, ждать более не мог: обстоятельства промедлению не благоприятствовали.

— Батюшка барин, – в комнату постучал Демидка. – А бутоньерку-то? Нести, что ли?

— Какую еще бутоньерку, дурак? – Викентий скривился. – Ты забыл, что все наше семейство в глубоком трауре?

— Виноват-с, – с готовностью потупился лакей. – Я как лучше хотел-с.

— Как лучше! – передразнил его Викентий. – Тут не бутоньерка надобна, а букет. Скромный, но элегантный.

— Сию минуту, барин! – Демидка рванул к двери и вскоре вернулся с охапкой лохматых пионов.

Судя по тянувшейся из коридора бордовой дорожке из лепестков, часть цветов осы́палась еще по пути.

— О mon dieu!^[4] – застонал Викентий, зажимая нос и отворачиваясь. – Разве можно являться к благородной даме с этим… стогом? А запах! Смерти моей хочешь, образина ты эдакая?

— Никак нет, сударь! – шмыгнул носом Демид. – Я ж как лучше…

— Silence!^[5] Выпороть велю на конюшне! – рявкнул Викентий, вытирая навернувшиеся от цветочного духа слезы, и громко высморкался в грязноватый платок. От этих трубных звуков воробей, присевший было на подоконник открытого окна в поисках пропитания, вспорхнул с испуганным чириканьем, а из кармана халата выпала миниатюрная эмалевая табакерка.

Хоть и не считал себя Викентий сентиментальным, но сия вещица величиной с ладонь была единственной памятью о покойной матушке. Умерла она, произведя на свет единственного сына, и Викентий до сих пор не мог простить, что она так безвременно его оставила. Тятенька всю жизнь глядел на отпрыска косо, муштровал, заставлял ежедневно маршировать во дворе, аки на плацу, наказывал и порол нещадно за каждую провинность. Мечтал он сделать из сына храброго военного, но не вышло: еще подростком Викентий сломал лодыжку, упав с лошади, да так неудачно, что на армейской карьере пришлось поставить крест. С тех пор разочарованный отец почти перестал замечать сына, а боль в ноге и хромота стали чуть ли не ежедневными спутницами Викентия. Особенно жестоко донимали они его в дождь и пургу.

Чистищев огляделся. Любимая черная трость с серебряным набалдашником в виде длинномордой головы Анубиса стояла в углу, на своем месте. В ясные дни Викентий прекрасно обходился и так, но в непогоду без нее никуда. Доктор прописал от болей порошки, но они лишь ненадолго облегчали страдания. Мало того что Викентий весьма заурядной внешности, так еще и припадает на ногу, аки Гефест. Подобные нюансы, разумеется, не добавляли ему привлекательности в глазах прекрасного пола. Приходилось, как говорится, изыскивать иные пути. А с тростью Чистищев выглядел загадочнее. К тому же она уже не раз помогала хозяину сохранить жизнь и кошелек.