Книга Прах Барселоны, страница 28 – Джулия Лионе

Тюремщик в форме фалангиста сделал два шага, нагнулся и со вздохом потянулся к цепям.

— Не надо, прошу, – взмолился Анхель, хорошо помня, как в прошлый раз тот, собрав несколько звеньев в кулак, огрел его по виску.

— Думаешь, мне самому охота каждый раз тебя вот так по голове? Но ты, товарищ, не в своем уме, тобой демоны управляют. Так что – прости… – И занес кулак. Звенья в толстых пальцах недобро звякнули. Анхель зажмурился, готовясь получить удар. От ожидания затошнило.

— Нет, прошу… погоди! Погоди, секунду… – процедил он сквозь стиснутые зубы.

— Ну что еще? – тюремщик состроил жалостливую гримасу.

— Я долго тут не вынесу…

— А долго и не надо. Завтра покойного монсеньора хоронить будут, а днем позже отправишься в Барселону, в Монжуик, и тобой уже не какой-то там простачок, вроде меня, заниматься будет, а сам главный инквизитор, архиепископ Толедский, член государственного совета и председатель совета Индий – кардинал дон Гаспар де Кирога.

Толстяк вновь поднял руку с зажатыми в кулаке железными звеньями цепи.

— Не доживу я до того дня… Позволь мне один только раз увидеть мою супругу?

— Мне не велено никого к тебе впускать. Приказ!

— Скажи, она приходила?

— Не могу знать. Я тут торчу все время – под самой дверью, как верный пес, как Санчо Панса подле Дон Кихота. Велено стеречь тебя со всей строгостью!

Он назидательно поднял палец свободной руки и тут же пригладил нашивку в виде ярма, пронзенного пятью стрелами. Когда-то это был символ Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского, а теперь – Франко.

— Хорошо. Тогда, быть может, ты сможешь передать…

— Нет, товарищ, не проси. Не могу. Его светлость герцог Фарнезе вообще запретил с тобой разговаривать. Сказал: едва он откроет глаза, огрей чем-нибудь тяжелым – меньше хлопот будет, ибо безумен он. Так и сказал – безумен. Вон в какие кандалы тебя пришлось облечь. Насилу такие сыскали, чтобы сдержать твои бесовские порывы.

— Да, – вздохнул Анхель, словно только что заметив на себе обручи и браслеты. – Но я ведь даже не помню, что произошло и за какое преступление наказан.

— Как? – удивился тюремщик; в акценте чувствовался каталонец. – Ты, говорят, убил наместника!

— Убил? Значит, то был не сон… – прошептал Анхель. И, подняв глаза на тюремщика, спросил: – А за что?

Он глядел на толстяка с мольбой, желая услышать какую угодно ложь, лишь бы не об измене Марии. Но тюремщик безжалостно оборвал все его чаяния приписать ужасающую правду порожденному болезнью сну.

— Из-за супруги твоей… красавица она!..

— И?.. – Анхель с надеждой подался вперед, насколько позволяли оковы.

— Что «и»? Ничего! Не велено мне говорить. Его светлость сказали, пусть до конца дней своих страдает, не ведая, ответила ли она чувством на увивания, упокой Господь его душу, несчастного дона Хуана Австрийского.

— Неужели ты не скажешь?..

— Не скажу, – резко отказал тюремщик. А потом, насупившись, добавил: – Потому что сам не знаю. Никто не знает.

Анхель обессиленно сник, опустив голову. Время не обратить вспять.

— Вот сколькими несчастными пополнился список мирских страданий по вине одной женщины, – философски молвил каталонец. – Один в гробу, другой в кандалах. А ей, поди, хоть бы хны, где-то бабочкой летает! Что с них возьмешь – женщина, она и есть женщина – гвоздь в ране на теле Христовом. Аминь.