Книга Наши темные истории, страница 116 – Эми Голдсмит

Я как можно тише и осторожнее, стараясь не задеть свечки, протиснулась в люк и быстро стряхнула с себя паутину, которую нацепляла по пути. Рядом посреди комнаты лежал, как какое-нибудь подношение, лист бумаги.

Я подобрала его.

Это оказалась фотография с пожелтевшими от времени краями. На ней – совсем юный и худенький Себастьен, с отросшими волосами: щегольские кудри волнами ниспадают на плечи. В его глазах блеск, и сам он тепло прижимает к себе кого-то.

Кого именно, оставалось загадкой, потому что лицо этому человеку стерли, расчеркав черной шариковой ручкой, да с такой силой, что на месте глаз остались неровные дырки. Держа фото в трясущейся руке, я перевернула его обратной стороной. К ней скотчем был приклеен увядший цветок.

Гиацинт.

Осторожно вернув фотографию на место, я подняла фонарик и с любопытством осмотрела остальную часть комнаты. И шумно, потрясенно втянула воздух: на каменных стенах висело несколько крупных картин маслом в темных тонах. Всего пять штук. Их объединяла одна странная деталь: выполненные в манере портретов Гольбейна^[41], чьи модели словно тонули в стигийской тьме, все они изображали чьи-то длинноволосые затылки. По-своему эти полотна были прекрасны, однако впечатление производили тревожное.

Зачем они здесь? В какой-то заброшенной старой башне. Я даже не думала принять их за работы Лотти: портретами она никогда не увлекалась. Может, какой-то антиквариат из закромов Ренов? Я обошла полотна, подсвечивая каждое по очереди. Понять, кто на них изображен, было нереально. Я видела только волосы: светлые, рыжие, каштановые, черные. С сильной тревогой заметила, что прическа у последней модели напоминает мою: необычный оттенок серебристо-белого, свободная коса, перетянутая черной лентой. Это, конечно, могла быть просто пожилая дама, но те угадываемые части лица, которые все же попали в ракурс, – самый краешек профиля, кончик вздернутого носа – казались очень знакомыми. Я подошла ближе и присмотрелась, направив на холст луч света.

В этот самый момент откуда-то с самого низа донесся скрип открываемой двери, которая тут же тихо закрылась. Этот звук ни с чем нельзя было спутать. Кто-то шел сюда осторожно. Таясь.

Я замерла, интуитивно понимая, что здесь меня застать не должны. В капризе мне сейчас не место. Фотография, картины – ничего из этого мне не следовало видеть. Во всей этой башне ощущалось нечто дурное. Хотелось бежать.

Услышав на лестнице приглушенные шаги, я почувствовала растущую панику. Принялась озираться. Спрятаться негде, а наружу путь один – вниз, по тем же ступеням, по которым сейчас кто-то сюда поднимается. Либо через окно.

Всего в нескольких ярусах подо мной грохнули дверцы шкафа и тяжело застучали шаги: неизвестный больше не пытался таиться.

Лихорадочно соображая, я снова осмотрелась.

Со стороны башня казалась высокой и впечатляла размерами, но в ее тесных круглых комнатах едва находилось место для мебели, что уж говорить о надежном укрытии. Я в отчаянии посмотрела в окно. Сейчас я застряла на высоте десятого этажа, высоко над бурным морем деревьев, посреди бушующего ненастья. Вдалеке, с другого берега озера, на меня бесстрастно взирал дом.

И тут я заметила нечто, что вселило в меня надежду. Дрожащими пальцами я отодвинула оконную щеколду, молясь про себя, чтобы ветром створки не ударило о каменные стены – это моментально выдало бы меня тому, кто сюда поднимается. В полуметре ниже окна вдоль стены тянулся крепкий с виду карниз, который вроде как опоясывал башню. Шириной всего сантиметров двадцать, но если продержаться на нем минуту-другую, то появится шанс не выдать себя.