Книга Отец-одиночка, страница 37 – Янка Рам

Закидываю дольку засахаренного лимона в рот. Надеюсь, именно эта никем не облизана.

Шесть тридцать. Складываю посуду в посудомойку, хотя мне еще полчаса спать...

Хроники прихуевшего свежего папы.

Сова за спиной наливает себе в стакан сок. Разглядываю её в отражение. Не пришла, трусиха.

— Как спалось?

— Так себе… - прячет улыбку.

Но ямочки на щеках на мгновение прорезаются.

Красивая, свежая, нежная… Красивая женщина без косметики после пробуждения - это отдельный вид искусства. Особенно, если она умеет с утра быть в настроении, когда ей спалось “так себе…”.

— Горошина была слишком велика для принцессы?

— Ах, черт! - срывается с места бегом. - Надюша! Я сама уберу постель! Я сама...

Злорадно усмехаюсь.

— Все, мы с Надюшей побежали. Иначе, я опоздаю на работу. А у меня начальник - зверь.

— Сегодня - так уж точно, - морщусь от давления в паху. - А мог бы быть приятным удовлетворенным человеком, Сова, - вкрадчиво намекаю ей.

— Два магнита! - ведёт бровью.

— Да помню... - цежу я. - Подарок не забудь...

— Не забуду.

— ...Использовать по назначению.

Фыркнув, сбегает.

Везу Киру в интернат.

— Давай-ка договоримся, что ты из интерната больше не выходишь. Концерты не даёшь. Денег не берёшь.

Молчит, поджав губы.

— А я... тебе что-нибудь куплю.

— Что? - тут же оживляется она.

— А что бы ты хотела?

— Павука живого.

— О, нет! - передергивает меня от отвращения.

Моё отвращение к ним близко к арахнофобии.

— Что-то неодушевленное.

Прикасается к ушам.

— Навушники.

— Мм... договорились!

— А пиванино?

— Что-что?

— Вояль.

Растопырив пальцы, изображает аккорд на клавишах.

— Перебор!

Вздыхает расстроенно.

— Навушники и ковбасу.

— Ладно.

С первых нормальных бабок куплю ей в подарок синтезатор, решаю я.

На автомате, тянусь к панели, переключая радио на свою флешку.

— Оставь! Оставь! - подпрыгивает взволнованно.

Возвращаю. Что там у нас было?

Ах, да...

Но в этот раз выбор вполне себе. Уличный французский шансончик в женском исполнении.

Саундтрек - ZAZ - Je Veux.

— Чо она поёт?

— Поёт, что... ей не нужны драгоценности и деньги, она не знает что с ними делать. Хочет только веселье и свободу, - улавливаю несколько знакомых слов.

— Дувная, - закатывает глаза Кира.

— Согласен.

— Выквучи.

По дороге покупаю себе кофе, ей какао.

И конечно же она умудряется его пролить! Прямо на мои белые сиденья. И на себя... прямо на открытые в шортах бедра.

Замерев, молчит. Только округляются и так большие глаза.

И мне приходится сделать непривычно усилие над собой, чтобы больше озаботиться её кожей, а не кожей сидений. Переключить тумблер с раздражения на... Он, оказывается, есть. И внутри болезненно сжимается.

— Обожглась?

— Свучайно повучивось.

Забираю её стакан, ставлю в подстаканник. Даю влажные салфетки.

Трёт кресло...

Вздохнув, паркую тачку. Вытираю её руки и бедра. Достаю пену от ожогов. Заливаю покрасневшую кожу.

— Это я виноват, - признаю я. - Извини.

Сова предупреждала на счёт горячих жидкостей для детей. Вылетело из головы.

Играет с пеной.

Едем дальше.

Довожу Киру до дежурной.

— До пятницы? - прощаюсь с ней.

Неловко останавливаемся, глядя друг другу в глаза.

— Ну обними папку-то, - по-простецки подсказывает ей дежурная.

Смутившись, Кира хмурится, делая шаг назад. Отводит взгляд.

И как-то все это... стены эти... запах... навевают какой-то неприятный вакуум в груди. Со вкусом неопределённости, страха, ненужности. Казенности и собственной незначительности.