Книга Василиск - сын Горыныча часть 1, страница 81 – Тимур Машуков

— Так лучше, — пробормотал я и двинулся вглубь базара. — Меньше похож на попугая или гея.

Здесь пахло потом, магией и страхом. Лавочники — женщины, старые и молодые — сидели за прилавками с лицами, будто вырезанными из дерева. Они видели все, но ничего не видели.

Я проходил мимо ковров, мимо амулетов, мимо клеток с птицами, которые говорили на разных языках. Одна птица, зеленая, с красным хохолком, каркнула мне вслед: «Иди, иди, смерть идет!» Я плюнул через левое плечо, попал ей в глаз и ускорил шаг.

Мне нужно было найти лавку с серебряными ложками на вывеске. Деля сказала: «Там, где на дверях петух, а ложки развешаны как яблоки». Это был пароль. Но на этом базаре оказалось три десятка лавок с ложками. Я считал про себя, поглядывая на вывески. Сердце колотилось, но я заставлял его успокоиться. Надо было сканировать пространство.

Она не раз спасала мою шкуру от неприятностей. Она всегда была моей верной спутницей, подсказывающей в трудную минуту, что надо сделать и когда настает время делать ноги. Чуйка всегда была моим лучшим оружием. Я смотрел не глазами, а затылком. Слышал не ушами, а кожей. И сейчас я шел, напевая про себя какую-то блатную песенку, а сам косил взглядом по сторонам.

Вон та торговка с пирогами — она слишком пристально смотрит мне в спину. Прохожу мимо — ее взгляд падает на прилавок. В порядке.

Вон двое в длинных балахонах — они стоят слишком неподвижно, будто не люди, а статуи. Но их ауры чистые, серые, никакого запаха злости.

Я ныряю в проход между лавками, где торгуют старыми книгами. Книги шепчут, перелистывая свои страницы без ветра. Я скольжу пальцами по корешкам, делая вид, что выбираю фолиант. А сам смотрю на отражение в потертой медной пластине, висящей на столбе. Сзади никого. Только стая голубей, странных, с ярко-синими перьями, взлетает вверх, и их крылья оставляют в воздухе светящийся след. Я мужчина, идущий один, без сопровождения. Ну, тут на это всем плевать — большой базар живет по своим правилам.

Я сворачиваю еще раз. Налево. Потом направо, мимо кузницы, где молот бьет не по наковальне, а прямо по воздуху, создавая искры, которые превращаются в монеты. Здесь, в этом лабиринте, я чувствовал себя рыбой в мутной воде. Нужная лавка должна быть где-то у восточной стены, там, где висят старые зеркала, в которых отражаются другие миры.

И вот она. Приметная, как я и думал. Скромный навес, деревянная дверь, на которой грубо намалеван красный петух. А над входом, на крючьях, висели серебряные ложки — штук тридцать, разного калибра, и они звенели, как колокольчики, даже без ветра. Внутри лавки было темно, и я не видел, есть ли там кто. Я остановился в трех шагах от входа, делая вид, что разглядываю ложки. Надо было подождать. Деля должна была подать знак — кашлянуть дважды или шаркнуть ногой.

Я замер. Вдохнул. Выдохнул. Сердце стало биться реже. Чуйка работала на полную мощность. Я сканировал базар: звуки, запахи, движения. Толпа гуляла, рынок был похож на муравейник. Слышался смех, звон посуды, где-то ругались на польском и иврите. Но было что-то неправильное. Какая-то тишина в шуме. Будто кто-то вырезал кусок звука.

Я повернул голову влево — пустой проход. Вправо — женщина с корзиной, полной яблок, смотрит в сторону. Обычная. Но чуйка заныла. Где-то глубоко, в животе, засосало холодом. Так бывает перед ударом.