Книга Тени теней, страница 94 – Игорь Шанин

Постепенно страх и тревога сходят на нет, но остается что-то иное. Что-то новое. Какое-то зыбкое волнение, будто сотни крошечных муравьев ползают у меня по груди. Касаюсь руками ночнушки, ожидая ощутить мельтешащие лапки, но там все чисто. Эти муравьи под ночнушкой. Они у меня под кожей. Роют тоннели внутрь, выгрызая плоть, чтобы забраться как можно глубже. Их не видно, но я знаю: эти твари черные как смола. Они будут жрать меня, пока ничего не останется. Пока тьма не займет все пустоты в теле, надев мою кожу будто маскарадный костюм.

Я — зажженный фитиль на динамитной шашке. Когда закончусь, раздастся взрыв.

* * *

— Точно не приболела? — в сотый раз спрашивает мама.

Мы сидим в гостиной на диване перед телевизором. Понятия не имею, как выгляжу, но, если верить маме, почти как зомби. Спорить не хочется. Хочется обнимать колени, не сводя взгляда с экрана, где ежесекундно сменяются бессмысленные картинки. Зудящая темнота внутри, появившаяся ночью, так и осталась, не дав заснуть ни на минуту. Она и сейчас поглощает меня, подменяет каждую клетку в теле на что-то черное и непонятное.

— Сделать чай? Может, померим температуру?

— Нет, — мычу в ответ.

— Это на какой из вопросов?

— На все.

Окинув меня очередным встревоженным взглядом, мама выдвигает предположение:

— С Максом своим поссорилась, что ли?

— С ним невозможно поссориться. Он слишком идеальный.

— Идеальных не бывает.

— Значит, я еще просто не разглядела его недостатков.

Недолго молчу, а потом задумчиво тяну:

— Раньше я думала, что он слишком хорош для меня, что это подозрительно.

— А теперь?

— А теперь понимаю, что он — единственное хорошее, что есть у меня во всей этой ситуации. Как будто меня избили в подворотне, а потом дали конфетку, чтобы не было совсем уж обидно.

Мама улыбается:

— Ну, синяки сойдут, а конфетка у тебя останется.

— Это если мне не нанесли смертельное ранение.

— Твой пессимизм переходит все границы.

— Я бы и рада увидеть что-то оптимистичное. Но не выходит.

Телевизор не устает бубнить, выдавая красочную рекламу, где донельзя счастливые люди умудряются стать еще счастливее при виде новой туалетной бумаги. Их радость кажется издевательской и почти сюрреалистичной.

— Если мы все животные, — говорю. — Если подчиняемся инстинктам, то в чем смысл жизни? Дать потомство и умереть?

— Не забывай про инстинкт самосохранения, — смеется мама. — Выжить любой ценой, а потом дать потомство и заниматься своими делами.

— Но ведь это глупости, — вздыхаю. — Мы люди, а не животные. Мы можем любить. Можем ставить некоторые вещи выше собственной жизни, так ведь?

Мама пожимает плечами:

— Кто знает? На словах мы можем очень многое, а когда появится опасность, то будем в первую очередь спасать свои шкуры.

— Ты говорила, что жизнь отдашь за меня.

— Так и есть, отдам, — она хитро улыбается. — Ты же мое потомство.

Закатываю глаза к потолку под новый раскат ее смеха.

— А вообще, — продолжает мама, насмеявшись. — Смысл жизни в том, чтобы жить и получать удовольствие. Говорят, она коротка. Так что надо всего лишь искать как можно больше приятного и радостного.

— Как тут искать, если все такое серое и дождливое?

— Бу-бу-бу. Только и делаешь, что строишь из себя страдалицу, давно ты такой стала?

Пока подбираю слова для новой порции нытья, мама вдруг кивает на телевизор: