Книга Княгиня Заречная. Дом жениха выбрал другую, страница 36 – Виктор Громов

— А потом?

— Потом мне объяснили, что это старый семейный знак и что я никогда не должна показывать его другим.

— Без причины.

— С причиной. Мама сказала, что люди иногда хотят уничтожить то, существование чего мешает им жить спокойно.

Варвара почувствовала неприятный холод.

Фраза была слишком знакомой по смыслу.

— Вы поверили?

— В двенадцать? Нет. Мне казалось, родители придумывают семейную тайну, потому что взрослым почему-то нравится усложнять простые вещи.

— Иногда так и есть.

— Но через год в Острожный приехал человек из столицы. Проверял старые родословные книги. Ничего особенного. Только мама в тот день заставила меня сидеть дома и запретила подходить к окнам.

— Он приходил к вам?

— Нет.

— Тогда почему она испугалась?

— Я спросила. Она дала мне пощёчину.

Варвара замерла. Елизавета сказала это без жалобы. Именно поэтому стало тяжелее.

— Первый и последний раз, — добавила она. — Потом сама плакала больше меня. Но с того дня я перестала спрашивать.

— Из страха?

— Из жалости к ней.

Варвара медленно кивнула. Вот это она понимала гораздо лучше, чем хотелось бы. Иногда ребёнок прекращает задавать вопросы не потому, что получил ответ, а потому, что слишком рано научился видеть цену вопроса на лице взрослого.

— Когда вы узнали фамилию?

— В пятнадцать.

— От отца?

— Случайно.

Елизавета усмехнулась.

— Опять сундук.

— У вашей семьи опасные сундуки.

— Очень.

Она потянулась к хлебу, отломила маленький кусочек, но не стала есть.

— Отец заболел после поездки на северный тракт. Ничего страшного сначала не было. Просто слёг на несколько дней. Мама попросила принести из его кабинета счётную книгу. Я перепутала ящики и нашла письмо.

— Кому?

— Тарасу Матвеевичу Клеменьеву.

Варвара выпрямилась.

— Отправленное?

— Нет. Черновик. Или письмо, которое он так и не решился послать. Там была одна строка: «Белогорские ещё живы, пока жив хотя бы один человек, который помнит дорогу».

— И подпись?

— Аркадий Белогорский.

Несколько секунд они молчали.

— Вы спросили?

— Да.

— Несмотря на мать?

— В пятнадцать я была смелее, чем в тринадцать. Или глупее.

— Обычно это трудно различить.

— Отец рассмеялся почти так же.

Елизавета наконец откусила хлеб.

— Он рассказал не всё. Только сказал, что Белогорские были северным родом, который отвечал за дороги, переходы и зимние дома. Что много лет назад дом признали угасшим. Что это неправда. И что мне нельзя пытаться доказать обратное.

— Почему?

— «Пока не время».

— Очень содержательно.

— Я сказала почти то же самое.

— И?

— Он ответил: «Если однажды придёт время, ты поймёшь без меня».

Варвара задержала на ней взгляд.

— Ненавижу такие фразы.

— Я тоже.

— Особенно когда люди потом умирают и оставляют разбираться остальных.

У Елизаветы дрогнули губы.

— Вы сейчас про моего отца или про всех предков сразу?

— Начинаю подозревать, что это общая родовая традиция Севера.

Они обе рассмеялись. Не громко. Слишком много было вокруг вещей, над которыми нельзя смеяться. Но после смеха говорить стало легче.

— Когда умер отец? — спросила Варвара уже мягче.

Елизавета назвала тот же год, что и на проверке Кривцова.

— Мне было семнадцать. Последние дни он почти не вставал. Мама никого не подпускала к нему надолго.

Она сделала паузу.

— В последний вечер он попросил оставить нас вдвоём.