Книга После развода с генералом драконом я открыла лазарет для проклятых, страница 57 – Нина Тимолаева

Когда Селена вошла, он попытался встать.

Не смог с первого раза.

Кайр, шедший рядом, чуть качнулся вперёд, будто собирался поддержать его, но остановился. Не из жестокости. Из уважения к тому последнему упрямству, которое иногда только и остаётся у стариков.

— Сидите, — сказала Селена.

Писарь всё-таки поднялся. Неловко поклонился.

— Леди Вэр.

Голос у него был шершавый, как старая бумага.

— Меня зовут Орлен Даск. Я… — он сглотнул, — я вёл ведомости по северной управе почти двадцать три года.

Харн, стоявший у стены, буркнул:

— Это он сейчас так красиво говорит, будто не сам половину этих ведомостей помогал прятать.

Старик дёрнулся, но не стал спорить.

— Сам, — сказал он тихо. — Потому и пришёл.

Селена села напротив него. На стол легли её копии реестров, перехваченные тёмной лентой. Орлен увидел их сразу. По тому, как у него дрогнули веки, стало ясно: он понял, насколько поздно выбрался из собственного молчания.

— Вы знаете, что мы нашли, — сказала Селена.

Это был не вопрос.

— Да.

— Тогда говорите так, чтобы мне не пришлось вытягивать слова по одному.

Орлен поднял на неё водянистые, усталые глаза.

— Дом у Чёрного перевала никогда не был просто домом, — произнёс он. — Сначала его строили как закрытый приют для тех, кого нельзя было оставлять на открытом тракте и нельзя было тащить в обычные гарнизоны. Не преступников. Не чудовищ. Тех, кого боялись больше, чем понимали. Тогда это хотя бы называли защитой.

Иара, стоявшая по другую сторону стола, не шевельнулась. Но Селена заметила, как побелели её пальцы на спинке стула.

— А потом? — спросила Селена.

Старик опустил голову.

— А потом оказалось, что место, куда люди и так боятся смотреть, очень удобно использовать для другого. Сначала — для семей, которым велели уйти с земли и не шуметь. Потом — для свидетелей. Потом — для тех, чьё имя мешало кому-то из важных господ спать спокойно.

— И все они становились проклятыми? — тихо спросила Селена.

Орлен сжал губы.

— Не сами собой. Их делали такими на бумаге.

Тишина в зале стала натянутой.

Даже дети наверху — Селена знала, что Лара увела их в комнаты — будто притихли вместе с домом.

— Объясните, — сказала она.

— В управе существовали старые отметки, — проговорил Орлен. — Для опасных грузов, для больного скота, для вещей, которые шли на отдельный учёт. Кто-то однажды решил, что если перенести похожую систему на людей, выйдет удобно. Неблагонадёжные. Отмеченные. Изъятые из обычного порядка. Поставил знак — и уже не надо объяснять соседям, почему семья исчезла с тракта. Достаточно пустить слух, что у них дурная метка. Всё остальное люди додумывают сами.

— Кто решил? — спросил Кайр.

Орлен поднял на него взгляд.

И вот тогда в комнате изменилось что-то ещё.

Старик узнал его.

Не сразу — по лицу. По тону. По той собранности, что въедается в человека глубже возраста, шрамов и чужих дорог.

— Я думал, вы мертвы, — прошептал он.

— На это и рассчитывали, — ответил Кайр.

Орлен побледнел сильнее.

— Значит, правда дошла дальше, чем я боялся.

— Правда всегда доходит дальше страха, — сказала Селена. — Просто слишком долго идёт. Отвечайте.

Старик перевёл взгляд обратно на неё.

— Последние годы решал генерал Рэвенхарт, — сказал он. — Но не он придумал саму схему. Он просто сделал её точнее. Чище. Быстрее. При нём дом у перевала окончательно перестал быть тенью и стал инструментом.