Книга Бег по стене, страница 144 – Юлия (Ли) Ода

Майю так и подмывало спросить, что же это за дело такое, и вообще, за каким чертом он сюда явился? Уж точно не корюшки на берегу залива поесть. Но сдержалась – давить на Гриффитса было не просто бесполезно, но и глупо. Как выяснилось, рассказывает тот гораздо больше, когда сам захочет, а не когда из него это клещами тянут. Вот и надо сделать, чтобы захотел, а не допросы устраивать.

В общем, разговор опять вильнул не туда, и надо было его или возвращать на прежние доверительные рельсы или просто сворачивать.

Но выбрал в итоге Петер, не она:

— Слушай, а давай все-таки закончим? Хотя оно, конечно, несправедливо вышло – ты обо мне теперь всю подноготную знаешь, а я о тебе по-прежнему ничего.

— Давай, – с облегчением согласилась Майя, хотя и были у нее основательные сомнения насчет этого самого «ничего». – Тем более мне после такого даже рассказывать нечего – я по сравнению с тобой, считай, и не жила.

— Да ладно? – очень выразительно не поверил тот. – А как же вседозволенность золотой девочки? И любые желания, исполняемые по щелчку пальцев? А потом еще и в оргии пресыщенности переходящие?

— Ну, если «вседозволенность» заменить на дозволение зубрить с утра до вечера и даже ночью – чтобы не посрамить и так далее; «любые желания» на вечные правила и политесы – все с той же целью: не посрамить; а гипотетические «оргии» – на скучные семейные обеды, то да, всего этого у меня было с избытком.

— Похоже у всех свои трудности. – На этот раз тон у него вышел нарочито философским. – Но если подумать, принцесса, у нас сейчас очень занятная ситуация. Мы словно поменялись местами – похоже, это тебе надо податься в луддиты и начать громить систему, которая держится на сильной механике, а мне ее защищать…

— Тогда зачем ты в это впрягся? – Вставать она раздумала – кажется, разговор опять налаживался. – В попытки ее обрушить?

— Как раз потому, что у нас с тобой все наоборот. Ты родилась без искры, но зато в семье, которая за счет этого живет. А я с даром, но чтобы дать мне шанс, Мур пришлось вывернуться наизнанку. И я, как и Пашкелит, никогда не считал это справедливым. Лучше уж пусть его ни у кого не останется, зато все будут равны.

Майя молчала. Не потому, что ей нечего было сказать, а потому что не могла поверить, в то, что сейчас услышала. Он же это не всерьез, правда? Не может быть всерьез! В такие вещи верят дети, но не сильные механики старше и опытнее, чем она сама. Которым давно пора понять: люди не могут быть одинаковыми. Никогда. Выровняй им силу, ну так появится еще что-нибудь – начиная от национальности и кончая цветом глаз или волос. Не зря ведь анекдоты про рыжих столь живучи. Это ж надо реально быть младенцем, чтобы верить в подобное. Ну или чтобы тебе это лили в уши с младенчества – так, что просто не задумываешься потом.

— В каком смысле «как Пашкелит»? – переспросила она, начиная подозревать, откуда там ноги растут. – Это его идеи?

— Догадливая… Нашего декана, внезапно оставшегося без искры, тогда здорово на этой почве повело. Мол, каждому должно быть отмерено равно: и способным, и бесталанным.

— И тебя, как сильного механика, это ни разу не смутило?

— Знаешь, – он вздохнул, смирившись, и тоже уселся на их импровизированной лавке поосновательнее, – до недавнего времени не смущало совсем. У каждого свои недостатки, как говорится, и научиться жить можно с любыми из них – уж это-то я отлично усвоил. Ну механик, ну бывает…