Книга Его собственность. Контракт на год, страница 28 – Евгения Зимина

Он говорил о матери. Его боль, годами спрессованная в лед, вдруг вырвалась наружу, обжигая всё вокруг.

— Я поняла, — тихо сказала она, поднимаясь с пола. Она стояла перед ним, хрупкая в своем сером халате, но уже не сгорбленная. — Я поняла, почему ты ненавидишь. И мне... мне жаль. Жаль ее. И тебя.

Эти слова подействовали на него, как пощечина. Он аж отшатнулся.

— Заткнись! — прошипел он. — Ты не имеешь права меня жалеть! Ты — часть этого! Ты — Захарова!

— Но я ничего не знала! — выкрикнула она в ответ, и в ее голосе впервые зазвучала не защита, а своя боль. — Я была ребенком! Мне было пять, когда тетя Тоня исчезла! Мне сказали, что она уехала! Я не виновата в том, что сделали наши отцы!

— «Наши отцы»? — он искаженно усмехнулся. — У нас нет общих отцов, принцесса. Твой — вор и подлец. Мой... — он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, кроме ненависти. Глубокая, старая рана. — Мой был слаб. Он позволил всему этому случиться. А потом просто умер. Оставив нас одних.

Он снова посмотрел на фотографию, и его лицо на мгновение смягчилось, стало почти уязвимым. Это длилось долю секунды. Потом броня снова соскользнула на место, холодная и непроницаемая.

Он собрал фотографии и письмо, смял их в своем огромном кулаке.

— Это не должно было попасть тебе в руки. Ошибка. Которая больше не повторится.

— Артем, — рискнула она назвать его по имени без отчества. — Давай поговорим. Без... без всего этого. Я хочу понять.

Он посмотрел на нее так, будто она предложила ему отрезать себе руку.

— Говорить? С тобой? О чем? О том, как мой дядя, твой дорогой папочка, вышвырнул беременную жену своего брата на улицу, чтобы не делить наследство? О том, как мы жили в хрущобе, а она стирала белье богатым соседям, чтобы купить мне учебники? О том, как умер от недополученной медицинской помощи мой брат? И как она сгорела за считанные месяцы, так и не дождавшись справедливости? — Его голос снова набирал силу, становясь металлическим. — Ты хочешь это обсудить? Хочешь посочувствовать? Опоздала, Софья. На двадцать лет опоздала. Единственный язык, который понимают ваша семья — это язык силы. И потерь. Я забрал у него бизнес. А теперь заберу у него дочь. Всё.

— Но он мертв! — воскликнула она. — Он ничего не чувствует! Это между нами теперь! Только между нами!

Он замер. Ее слова, кажется, достигли какой-то цели. Он смотрел на нее, и в его взгляде шла борьба.

— Между нами ничего нет, — отрезал он, но уже без прежней убежденности. — Есть контракт. Есть собственность и владелец. Всё остальное — твои фантазии.

Он развернулся и пошел к двери, сжимая в руке комок бумаги — свидетельство своей боли.

— И забудь, что видела эти фотографии. Для твоего же блага.

Он вышел, хлопнув дверью.

Софья осталась одна. Колени подкосились, и она снова опустилась на пол, прислонившись к кровати. В голове гудело. Он подтвердил всё. Он — сын изгнанного дяди. Его месть — это не бизнес, это кровная вражда.

После его ухода она не плакала. Слезы казались теперь чем-то мелким, недостойным той бездны, что открылась между ними. Она была дочерью вора и подлеца. Он — сыном изгнанной и обманутой женщины. Они оба были пешками в игре мертвецов.

Но знание, вместо того чтобы парализовать, дало понять, он не всесилен. У его власти есть источник — боль. А боль можно понять. Можно... предугадать.