Книга Империя Эйернон. Подари мне счастье, страница 71 – Аля Герм

— Я знаю, — её голос прозвучал тихо, но с такой силой, что казалось, он исходит отовсюду сразу — из стен, из полов, из самой земли. — Волард посмел поднять руку на моё дитя. Дважды. — Она медленно обернулась. В её обычно спокойных, глубоких глазах бушевала не ярость, а нечто куда более страшное — холодная, бездонная решимость, как у того, кто решил: «Хватит».

— Он посмел прикоснуться к тому, что я взращивала веками. К семье. К будущему.

Она отпустила кресло и сделала шаг к камину. Пламя не взметнулось ввысь. Оно, наоборот, припало к поленьям, сгустилось и почернело, словно выгорело изнутри, превратившись в подобие живых, движущихся теней — не магия, а гнев, что нашёл форму.

— Он думает, что сила — это лишь огонь и лед? — Изавель провела рукой над почерневшим пламенем, и тени потянулись к её пальцам, обвивая их подобно дыму, как будто признавали в ней хозяйку. — Он забыл о силе корней. О силе памяти, что живёт в земле. О силе связей, что прочнее стали.

Она сомкнула пальцы, и тени разлетелись по комнате, сливаясь с углами, как семя, что уходит в почву.

— Мои сады взращивают не только розы, — сказала она, и в её голосе не было угрозы — была уверенность, как у того, кто знает: «Я выиграю». — Они взращивают правду. И сейчас корни Древа Исцеления уже ищут его ложь в самой почве Валландара. Они будут шептать его людям не кошмары, Себастьян. Они будут шептать им правду. Правду о его слабости. О его страхе. Пока его собственные солдаты не усомнятся в каждом его приказе. Он хотел войны с памятью? — Она посмотрела на мужа, и в её взгляде читался не призыв, а приговор. — Он её получит. Он будет помнить лишь одно — как треснула земля под его ногами, когда он решил, что может сокрушить мою семью.

Себастьян молча смотрел на неё. Он был мечом своего дома, но она всегда была его щитом и почвой. И гнев её был не огненным, а глубинным, тектоническим. Он не сжигал — он подкапывал основы.

— Его болото высохнет, — тихо сказал он. — И мы увидим, что останется от его власти на растрескавшейся земле.

Их гнев был един. Но если его ярость была молнией, готовой ударить с небес, то её — землетрясением, готовым поглотить всё.

Поздно вечером Дагорн застал отца в обсерватории. Император стоял у звёздной карты, но видел не созвездия, не движение планет, а что-то далёкое и болезненное — возможно, лицо сына, уходящего в битву, или лицо жены, что умерла, чтобы спасти трон. Воздух здесь был прозрачным, чистым, как слеза, и пахло озоном и старым деревом.

— Ты сделал всё, что мог, сын, — тихо сказал Тармир, не оборачиваясь, его голос был не приказом, а признанием, как будто он, наконец, позволил себе быть не императором, а отцом.

— Мы проиграли, — мрачно констатировал Дагорн, чувствуя тяжесть каждой раны на своём теле как личное поражение, как будто каждая царапина — это его неспособность защитить тех, кого любит. — Мы потеряли людей. Потеряли артефакт. Я подвёл...

— Нет. — Тармир обернулся. Его лицо выглядело усталым, как будто вековая корона наконец-то стала слишком тяжёлой, но глаза горели — не гневом, а гордостью. — Мы выиграли нечто неизмеримо более ценное. Мы увидели истинное лицо врага. Поняли его почерк. Его сила — не просто лёд. Это остановка. Заморозка жизни, воли, будущего. Противостоять этому можно только чем-то столь же живым, непокорным и горячим.