Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 26 – Полина Мирская

Алёне стало страшно — по-настоящему, впервые с той минуты, как она открыла глаза в чужой спальне.

Агафья говорила «по лекарской части». Не «лекарь». Значит, Агафья и сама толком не знала — или выдумала, приукрасила, как приукрашивала всё на свете. А этот человек знает. И знает, что она солгала.

«Хорошо, — подумала Алёна. — Значит, полуправда больше не работает. Придётся говорить так, чтобы не было ни слова лжи».

— Мой отец, ваше превосходительство, — сказала она ровно, — интересовался медициной. У него были книги. Я их читала. Много. А последние полтора года я жила в аптеке и смотрела, как работает муж. Если вы хотите знать, откуда я умею то, что умею, — я училась. Долго. Больше, чем вы думаете.

Это была чистая правда. Четыре года университета и четырнадцать лет практики — это действительно было больше, чем он мог бы подумать.

Генерал прищурился.

— Говорят, вы мальчишку прачки подняли яйцами и наговором.

— Яйцами и кипячёной водой, — поправила Алёна. — Наговор не понадобился.

— Говорят, вы ночью над ним что-то шептали. И кот у вас — не кот.

— Кот у меня — кот, — сказала Алёна. — Фосфор, покажитесь его превосходительству.

Фосфор, восседавший на верхней полке, лениво приоткрыл один глаз, посмотрел на генерала с выражением глубочайшего безразличия и снова закрыл.

Угол рта генерала дрогнул. Еле заметно, на долю секунды. Будто где-то глубоко под камнем шевельнулась улыбка, которой давно не выпускали наружу.

— И всё же, — сказал он, и голос его стал жёстче, — вы понимаете, что если бы он умер у вас на прилавке, вас бы обвинили в убийстве? Не Брюсова. Не фельдшера. Вас. Вдову, которая полезла не в своё дело. Никто бы не стал разбираться.

— Понимаю, — сказала Алёна.

— И всё равно взялись?

— А вы бы не взялись, ваше превосходительство? Если бы ваш человек умирал у вас на руках, а помочь было некому?

Генерал молчал. Огонь в его глазах потемнел, ушёл куда-то вглубь.

— Ваше превосходительство… — вдруг хрипло подал голос Ефим.

Все обернулись. Денщик лежал с открытыми глазами и смотрел на генерала. Лицо у него было измученное, но в глазах светилось что-то упрямое и почти весёлое.

— Ваше превосходительство… не ругайте барыню. Она мне… ногу спасла. Ей-богу. Я ж говорил, не дам ногу… а она… вон… — Он попытался приподняться на локте и тут же охнул. — Я вам теперь… ещё сто лет сапоги чистить буду.

— Лежи, — приказал генерал. — Сапоги подождут.

Голос у него остался жёстким. Но рука, которой он легонько придавил Ефима обратно к прилавку, была осторожной.

Он больше не спорил. Он задавал вопросы — короткие, точные, военные. Сколько гноя вышло. Почему кипятить ножи. Почему соль в воде. Что будет, если жар вернётся. Сколько дней Ефиму лежать.

Алёна отвечала так же коротко. Про ножи она сказала: «Чтобы не занести в рану новую грязь». Про соль: «Чтобы рана чистилась и не пересыхала». Слово «микробы» она проглотила — в этом мире его пока не было, а придумывать себе ещё одну легенду у неё не было сил.

— Грязь, которую нельзя увидеть, — повторил генерал. — Вы в неё верите?

— Я верю в то, что работает, ваше превосходительство.

Он помолчал, глядя на тазы с бурой водой.

— На границе, — сказал он вдруг, не глядя на неё, — у нас был полковой лекарь. Немец. Старик. Над ним все смеялись, потому что он мыл руки перед каждой перевязкой. Водкой. Говорили — переводит казённое добро. А у него в лазарете умирало вдвое меньше, чем у других.