Книга Наследие роз, страница 334 – Таисия Роуз

Это вынудило меня замереть на долю секунды, засомневаться. И этой секунды хватило.

Феи все нашептывали заклинание, усиливая чары с каждой секундой. Я узрела, как все силы, что остались в них; что вобрала в себя Тиана, направились на восстановление завесы. Она сгущалась над нами, вновь создавая незримую границу между просторами макового поля. Она начинала тянуться и ко мне, стремительно затягиваясь все выше и выше. Я попыталась вырваться. Побежать. Но он не дал. Его хватка, до этого казавшаяся слабой, скорее, успокаивающей, просящей завершить задуманное, вдруг стала нерушимой. Александр держал меня, не отпуская. Я попыталась оттолкнуть его, как тех темных, но не получилось. Энергия, только согласившаяся помогать, снова противилась. Его энергия. Чернющая, перекрывающая собой все остальные. Моя сила не хотела подчиняться. Не хотела действовать против хозяина. Та самая, что и заставила меня пойти за ним и совершить Высшее Судейство.

Завеса настигала меня. Граница становилась все четче и сильнее, подобно огромной невидимой стене. Мир за ней расплывался, постепенно теряя всякие очертания. Я видела силуэты светлых и темных, кажется, даже успела зацепиться взглядом за отца, что подошел к завесе отчаянно близко, зашептал что-то свое, надеясь все остановить. Вскоре все исчезло совсем. Остались только я… и Александр, по-прежнему удушающий меня цепкой хваткой. А потом… появилось чувство, похожее на перемещение. Словно все и правда было кошмарным сном. Словно Кристиан таки смог нас перенести подальше от всего. Словно мы бежали. В груди что-то сжалось.

Мир вокруг закружился с бешеной скоростью, и все потонуло в черной, беспамятной пустоте.

Агония, прочувствованная всем телом, не была похожа на боль от ножа или огня. Она не имела источника, от нее нельзя было убежать. Она находилась в подсознании, находилась вокруг всего сущего. И отсутствие света совсем не помогало. Мучителя не разглядеть там, где ничего нет. Там, где непонятно, есть ли кто вообще… Или это игры разума, оторванного от плоти навеки. Да и «я» как такового не существовало. Отголоски памяти, отголоски прошлого со временем выходили за рамки понимания, оставляя только то, где «я» – не больше, чем болевая точка, подвешенная в так называемом «нигде». Душа сжирала себя самостоятельно, не вынося тюрьмы, в которую попала. Вначале были проблески произошедшего когда-то, потом – встречи с теми, с кем хотелось увидеться одновременно сильно и до невозможности страшно. Чуть позже… если «позже» вообще укладывалось во временные рамки чуждого места, осталось только раскаяние. Не эмоция. Нет. Кислота, разъедающая и горячая. А потом… Потом приходило осознание, что это «ад». За ним: мольба о забвении, о настоящем конце, об окончательном исчезновении осколков души. Иногда агония прекращалась, особенно удушливо вынуждая вспомнить чьи-то теплые прикосновения и мгновения короткой радости, исчезнувшей слишком давно. Но всегда… всегда возвращалась обратно, вынуждая возненавидеть, вынуждая понять, что избавиться от нее невозможно. Как и от последствий собственных выборов.

* * *

Сладкий запах сырости неожиданно выволок меня из вечного падения в пропасть. Он оказался связующим звеном, вместе с влажными ладонями, легшими на мой лоб. Это было так чуждо после бесконечного холода, что я вздрогнул и открыл глаза. Крик, резкий и истошный, вырвался из моей груди, эхом отбиваясь о каменные стены. Я взревел, подобно скоту, которого ведут на убой, и не успокаивался, пока не захлебнулся воздухом. Замолк, больше не понимая, почему вообще кричал.