Книга Предатель. У нас все было, страница 22 – Марина Румянцева

Она проходит мимо меня в квартиру, не дожидаясь приглашения. Характерная черта всех Коршуновых — они берут то, что хотят, не спрашивая разрешения.

— Где мои внуки? — спрашивает она, оглядываясь по сторонам.

— Спят, — отвечаю я, скрестив руки на груди. — Я только что уложила их. День был... непростым.

— Неудивительно, — она снимает пальто, бросая его на диван — еще один жест, показывающий, что она считает себя хозяйкой положения. — Когда мать разрушает семью, детям всегда тяжело.

Воздух вокруг меня сгущается, становится трудно дышать. Я ожидала этого, но всё равно не готова. Конечно, Миша представил ей свою версию событий, где я — злодейка, а он — невинная жертва.

— Вы не знаете всей правды, — мой голос звучит тише, чем хотелось бы.

— Правды? — она усмехается, и в этой усмешке я вижу Мишу. — Правда в том, что мой сын всегда был хорошим мужем и отцом. А ты не смогла сохранить семью.

Внутри меня что-то ломается. Последние дни я держалась на одной только силе воли — ради детей, ради сохранения хоть какого-то достоинства. Но сейчас, перед этой властной женщиной, обвиняющей меня в том, чего я не совершала, я чувствую, как контроль ускользает.

— Хорошим мужем? — мой голос дрожит, но с каждым словом становится громче. — Хотите знать, каким мужем был ваш сын? Спросите у него про Светлану! Спросите про его четырехлетнего сына, о котором я узнала неделю назад! Спросите, сколько лет он лгал мне, нам всем!

Лицо Анны Петровны меняется. Сначала недоверие, потом шок, затем — что-то похожее на замешательство. Она медленно опускается на стул, впервые за все годы нашего знакомства выглядя растерянной.

— О чем ты говоришь? Какой еще сын?

Я рассказываю ей всё — встречу со Светой, признание Миши, его двойную жизнь. С каждым словом её лицо становится бледнее, а глаза — темнее.

— Не может быть, — шепчет она, когда я заканчиваю. — Михаил не мог...

— Мог, — обрываю я её. — И сделал это. А теперь вы приходите в мой дом и обвиняете меня?

Она молчит, смотрит в одну точку, переваривая услышанное. Потом резко встаёт, подходит к окну, всматривается в ночь, будто ищет там ответы.

— Я заберу детей, — вдруг произносит она, поворачиваясь ко мне. — Подам на опеку. Им нужна нормальная семья, стабильность.

Холодная ярость охватывает меня. Я делаю шаг к ней, чувствуя, как каждая клетка моего тела наполняется решимостью.

— Вы не заберёте моих детей, — мой голос звенит от гнева. — Никогда. Я их мать, я растила их, я всегда была рядом, пока ваш сын развлекался на стороне.

— Ты не справишься одна, — она смотрит на меня с жалостью. — Без Михаила, без денег. А я могу дать им всё.

— Кроме любви, — я смотрю ей прямо в глаза. — Вы всегда были холодны к ним. Приезжали раз в полгода, привозили дорогие подарки и уезжали. Вы даже не знаете, что Маша боится темноты, а Петя собирает динозавров. Вы не знаете их любимые сказки, не знаете, как они любят, чтобы их обнимали перед сном.

Она отступает на шаг, в её взгляде мелькает что-то похожее на стыд.

— Я люблю своих внуков, — говорит она, но уже не так уверенно.

— Тогда не разрушайте их жизнь еще больше, — я чувствую, как слезы текут по щекам, но голос остаётся твёрдым. — Им нужна мать. И отец, даже если он живет отдельно. Но не война между нами.

Анна Петровна опускается на диван, внезапно постаревшая и уставшая.