Книга Купеческая дочь за горца не пойдёт, страница 117 – Татьяна Михаль

Я взяла конверт и вскрыла его. Он составил мою характеристику и написал рекомендательное письмо для поступления в университет.

— С этими документами, – продолжил Пирогов, – вы сможете поступить учиться в любой университет империи. Я написал, что вы – одна из лучших моих учениц и обладаете знаниями, превосходящими многих выпускников. Вас примут, Марья Арсеньевна.

Я чувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза.

— Николай Иванович... – прошептала я.

— Я не могу держать вас здесь, зато могу дать вам возможность стать тем, кем вы хотите быть. Используйте этот шанс, Марья Арсеньевна, и помните, что я всегда буду вашим другом. Тем более, переписку ничто не отменял и уверен, ваш жених не будет против.

Князь кивнул, подтверждая, что не возражает.

Пирогов поклонился, развернулся и ушёл.

Я не знала, что делать. Но, похоже, из-за князя мне указали на дверь.

Я ощутила опустошение и разочарование и в этом состоянии готова была устроить князю лоботомию, заодно и гидроколонотерапию. Ему бы не повредила такая мощная терапия.

* * *

— МАРЬЯ —

На прощание все меня провожали. Сёстры милосердия обнимали меня, плакали и обещали писать. Иоанна Платоновна, которая за это время стала мне почти родной, стояла в стороне с суровым лицом, но я видела, как дрожат её губы.

— Марья Арсеньевна, – проговорила она, когда я подошла к ней, –держись, голубушка, и запомни одну мудрость: такого мужчину, как твой князь, всегда нужно держать в тонусе. Ни в чём не давай ему спуску.

Я улыбнулась ей и кивнула.

— Уверена, он будет сопротивляться, – усмехнулась я.

— Тогда бери сковороду потяжелее, – ответила она без тени улыбки. – И бейте его.

Я рассмеялась и обняла её.

— Спасибо, Иоанна Платоновна. Я буду скучать.

— И я, – ответила она и, помедлив, добавила: – Я женщина старая, повидала много и скажу прямо. К такой, как ты, Марья, ни один нормальный мужик не подойдёт. Слишком сильный характер у тебя. Мужики этого не любят. А вот твой горец – другое дело. Ему нужна такая жена, под стать ему. Потому что он такой же. Не дай ему скиснуть, поняла?

— Поняла, – ответила я.

Пирогов подошёл последним. Он по-отечески обнял меня.

— Вы будете великим врачом, Марья Арсеньевна, – произнёс он тихо. – Я верю в вас, и буду писать вам. И жду от вас писем. Не пропадайте.

— Не пропаду, – пообещала я.

И мы поехали.

Севастополь остался позади. Город, который я успела полюбить за эти недели, медленно таял в утреннем тумане, пока карета увозила меня обратно в Пятигорск. А потом, наверное, и в аул поедем. М-да.

* * *

Дорога обратно была длинной и унылой.

Я сидела в карете, смотрела в окно на серое небо и чувствовала, как внутри меня закипает злость на всех мужиков и весь этот чёртов девятнадцатый век, где женщины не имели права голоса.

Гайдар ехал верхом рядом с каретой и не пытался со мной заговорить. Наверное, чувствовал, что я не в настроении для разговоров, и правильно делал. Потому что, если бы он открыл рот, я бы, возможно, выпрыгнула из кареты и убежала в степь.

Но на первом же постоялом дворе он решил, что всё-таки бессмертный и подошёл ко мне.

Я сидела за столом в одиночестве и ела невкусную подгоревшую пресную кашу с кусками жёсткого мяса, которое, кажется, варили ещё в прошлом веке. Гайдар сел напротив и посмотрел на меня.