Книга Божественной тропой, страница 18 – Настя О

Я тоже грустила по мужчине с длинными белыми волосами. Сейчас, когда выросла, я стала воспринимать нашу первую – и, к сожалению, последнюю – встречу с Риндо совершенно по–другому. Тогда я во все глаза наблюдала его магию – сейчас думала о том, как бы еще раз почувствовать его прикосновение, тогда радовалась подарку в виде лисенка – сейчас…сейчас ловила себя на мысли, каково было бы оказаться рядом с моим знакомым незнакомцем. И пусть я пыталась, как могла, гнать от себя романтический образ мужчины, день ото дня желание вновь увидеть его лишь крепло во мне. Быть может, в какой–то степени именно воспоминания о белоснежном друге отца охраняли меня от чужих посягательств: как бы ни хотела я общаться с мальчиками, близкими по возрасту, в любом из них я пыталась разглядеть именно Риндо – и, конечно, не находила. Но это продолжалось до того момента, пока в деревне рядом с нами не появился новый сапожник.

О том, что приехал мастер по ремонту обуви, папа сообщил во время одного из возвращений домой. У меня как раз прохудилась одна пара сандалий, и ее необходимо было починить. Раньше мы как–то справлялись своими силами, теперь же появилась возможность заплатить за то, чтобы обувь привели в порядок еще и качественно. С этими мыслями мы с папой и отправились в деревню.

Мастер не произвел на меня никакого впечатления. Я просто с дежурной улыбкой передала ему требующую починки пару и вслед за папой отправилась к выходу из небольшого домика, отданного под мастерскую, как вдруг в дверях показалась белокурая голова, один вид которой заставил мое сердце пропустить удар и застыть на месте, как вкопанной. Конечно, это не был Риндо. Вошедшим к сапожнику оказался его сын, который, судя по внешнему виду, был на несколько лет старше меня. Приглядевшись к нему, я поняла, что ничего общего с терзающим мысли мужчиной он не имеет. Однако моя первая реакция не укрылась от юноши, и он ответил на нее заинтересованной улыбкой. Мы не проронили ни слова в тот раз, но отец строго отчитал меня по возвращении домой, обвинив в легкомысленности и желании стать доступной. Ох, и как же я рыдала тогда у себя, прижимая к груди Касу, и даже появившийся в моей комнате Кокки, священный доррон нашей гостиницы, не смог меня успокоить. Но итогом той, самой первой серьезной стычки с отцом, стало только то, что мальчика, сына сапожника, я запомнила до мельчайших подробностей: и то, что доходила я ему едва ли до плеча, и его интересные карие глаза, выделявшиеся на бледном лице, и добрая улыбка, в которой в ту пору я не заметила примеси самодовольства. Но с папой я не разговаривала неделю – ровно столько длился его урок послушания, во время которого все время, что не было посвящено обучению и приемам пищи, я была вынуждена провести у себя. По окончании же этого срока он и принес в дом мой первый подарок.

Я не решалась открыть маленький сверток, который протянул мне отец, возвратившись из Драгоценного города. Блуждающая по его лицу рассеянная улыбка нехорошо кольнула сердце, хоть он и старался держать себя в руках. А потому, чтобы не подливать масла в разгорающийся огонь собственного любопытства, я сделала вид, что хочу вначале насладиться реакцией старшей женщины в доме на подношение папы. Им оказалась юката, взяв в руки которую, мама залилась горючими слезами, упав в ноги папы Бундо. Я понимала ее: такая одежда была для нас на вес золота. В самом начале пути мы не смели и думать о том, чтобы иметь в запасе несколько комплектов платьев или домашних халатов, и до сих пор мама трепетно относилась ко всему, что лежало близко к ее коже. Я улыбнулась, глядя, с какой неловкостью папа поднимает с колен растроганную женщину, и в который раз порадовалась тому, насколько дружную они с мамой образовали семью.