Книга Кризис Ж, страница 68 – Евгения Батурина

— Покажи! Какой портрет? Это точно Марина Игоревна?

— Не исключено, – я вглядывалась в картину со всем вниманием. – Правда, здесь она немножко мужик.

— Сестра Ж.! – возмущенная Антонина потерла коленку, вспомнив, что стукнулась ею. – Не делай так больше. Это дядя Слава в молодости.

— Какой дядя Слава?

— Сын художника Шишкина и отец моей подруги Майки – той, которая в Италии живет. Он с Шишкиным не общался из-за Марины Игоревны, я тебе рассказывала. Здесь дядя Слава юный совсем, на Майку похож.

— Видишь, похож на женщину! – кивнула я торжествующе. – Потому я и подумала, что это Марина Игоревна.

Сестра Антонина отмахнулась и отняла у меня портрет:

— Там еще есть рисунки?

— В углу серая папка стоит с завязочками. Целая серия портретов, но все мужские, увы.

Антонина взяла папку, пролистала – мне уже не доверяла.

— Смотри, – показала она мне один рисунок, – этот твоего папу немного напоминает.

— Да, есть что-то. Бородка только противная. Слава богу, папа бороду не носил никогда. Сама понимаешь, с фамилией Козлюк…

— Да, я тоже ее поэтому не ношу, – задумчиво ответила Антонина. – А насчет Бори я что хотела сказать…

Я вскинулась – не ожидала такого резкого перехода к важной теме:

— И что же? Не томи.

Но Антонина замолчала, разглаживала края портрета. Наконец обратилась ко мне тихо:

— Вот я посмотрела на этот рисунок и увидела человека, похожего на твоего папу. А ты – противную бородку. С Борей примерно то же самое. Я выслушала твою историю. Запомнила вот что. Боря не спал ночь, чтобы ты отдохнула и вовремя попала в Москву. Нашел тебе кофе и круассан. Написал записку от руки – потому что телефонное сообщение тебя бы разбудило. Заботился, утешал, не осуждал. Хочет воспитывать с тобой детей. Ну, и еще ему сорок лет и у него неизбежно есть какое-то прошлое. Что запомнила ты: Боря скрывает от тебя Лену, наверняка сделал ребенка Наташе, а теперь хочет уйти к Ясе.

— Ну смотри, завтра, например, он едет в Нижний Новгород! Совпадение?.. – вскинулась я.

Но она остановила меня мягко:

— Погоди, дай я договорю. Я не пытаюсь тебя в чем-то обвинить. Я пытаюсь понять, почему, как только речь заходит о Боре, у тебя резко меняется оптика. Ты все видишь как в кривом зеркале. А женщина ты взрослая, умная, трезвая – мы даже рислинг не открыли, заметь. Обычно это ты мне втолковываешь, как все в жизни устроено, и оказываешься права. И тут… «он едет в Нижний Новгород». Ты все ждешь, что Боря куда-то денется, растворится в воздухе. Он не девается – доказывает тебе свою любовь, преданность, серьезнейшие намерения, но это не работает. Точнее, работает против него. Чем сильнее он старается, тем меньше ты ему доверяешь. Как будто в принципе не веришь, что он реальный человек.

Я слушала, как Антонина безжалостно озвучивает мои тайные мысли, и мне было больно, горько и одновременно легко. Кто-то понимает, как я себя чувствую – а это уже много.

— Я думаю, дело тут не в Боре, а в тебе, и не в его прошлом, а в твоем, – продолжала Антонина. Она устала стоять и села на кровать в кладовке, я тихо опустилась рядом. – Помню, ты рассказывала, как была маленькой и боялась, что папа уйдет к другой дочке. Я тогда подумала: вот оно! Детская травма, прямо по учебнику. Гордилась своей психологической подкованностью – и виноватой себя еще чувствовала: ведь «другой дочкой» как раз была я.