Книга Кризис Ж, страница 101 – Евгения Батурина

Женщину компания, похоже, не смутила. Во всяком случае, свой сбивчивый рассказ она адресовала уже нам троим:

— Ему четыре с половиной! А сюда берут с пяти лет. Но он очень умненький для своего возраста.

Видя, что Гоше сказать нечего, а Жозефина еще мысленно спорит с худосочным, я решила взять ситуацию в свои руки:

— Здравствуйте. Меня зовут Антонина, я тоже местная мама. Расскажите, пожалуйста, все с самого начала.

— А я Наталья, Наталья Налбандян, – возликовала женщина со стрелками. – У меня есть сын Давид! Ему четыре с половиной, почти четыре и семь!

— И он очень умненький для своего возраста, – напомнила сестра Ж., подперев стену.

— Именно! – радостно согласилась Наталья. – И даже высокий, в папу. Вполне сойдет по росту на пять лет и даже на шесть. А ваша Марина Игоревна сомневается, что его нужно брать. И повела проверять музыкальный слух.

Она оглядела нас, возмущенно раздувая ноздри: глупая Игоревна, как она только могла подумать, что у высоких умненьких мальчиков нет музыкального слуха!

— Между прочим, – продолжила она, обращаясь уже лично к Гоше. – Мне это место рекомендовала твоя жена! То есть, можно сказать, мы не с улицы явились.

Аргумент подействовал – в основном на меня. Значит, Наталья Налбандян знакома с Лейсан, какая радость. Гоша наконец очнулся:

— Думаю, ты зря нервничаешь. Здесь всем проверяют слух, – попытался он успокоить заполошную мать Давида.

— Да? – та снова пришла во внезапный восторг. – Тогда прекрасно. Но на всякий случай можешь еще лично сам порекомендовать сюда моего мальчика? А где, кстати, твоя дочка? А у друга твоего как дела?

Последнюю фразу она произнесла совсем другим тоном: резким и нарочито равнодушным. Гоша не успел ответить ни на один вопрос, потому что к нам подошли трое детей и один взрослый. Кузя и Таня вели за руки растерянного глазастого мальчика, замыкала процессию Марина Игоревна.

— Вы зря боялись, отличный у ребенка слух, да, ребенок? – Марина Игоревна легонько подтолкнула Давида к его маме.

— Да что вы говорите! – снова обрадовалась Наталья Налбандян, протянув руки к сыну. – Видишь, Гойко, не нужна мне твоя протекция, мальчик у меня гениальный, как же иначе!

И она принялась осыпать уворачивающегося Давида поцелуями. Напоминало это безнадежный вариант битвы Давида (другого) с Голиафом. Потом Наталья, наконец, закончила с проявлениями материнской нежности и обратилась к Тане:

— А ты ведь Танечка? Надо же, какая красавица, в маму – только вот в папу суровая. А я тетя Наташа, мы, считай, вместе жили, не помнишь? Только тебе тогда годик был. Ты так сильно изменилась!

— Ей семь, – сообщил мой рассудительный сын Кузя. – Конечно не помнит. И конечно изменилась.

А мы, все участники сцены, застыли большой скульптурной группой. Наталья Налбандян смотрела на Таню в ожидании ответа. Таня смотрела на сурового папу Гошу в ожидании спасения. Гоша хмурился от неловкости и смотрел в сторону. Марина Игоревна смотрела на меня и улыбалась – ей понравилось, как Кузя все остроумно разъяснил Наталье. Я смотрела на сестру Ж. и поражалась тому, какое белое у нее лицо: вот теперь ее волосы правда казались темными. А Жозефина смотрела на мальчика, сына Натальи Налбандян, симпатичного и сообразительного ребенка четырех с половиной лет. Очень черненького, кудрявого, высокого для своего возраста. И весьма похожего на нашего общего знакомого Борю Шпица.