Книга Князь Андер Арес 12, страница 62 – Тимофей Грехов

Дни слились в одну длинную смену. Первой по жребию выпала Беларусь, где половину работы я успел сделать ещё раньше, и её график закрыли за двое суток. Дальше пошли страны, в которых меня прежде видели только с экранов, и каждая добавляла к общей картине собственный оттенок.

В одной очередь пела на итальянском, и полчаса я работал под многоголосое пение, от которого духовная энергия текла ко мне полноводной рекой. Это было интересным наблюдением.

Честно признаюсь… на фоне всей этой работы во мне скреблась одна мысль. Я тратил время. Возможно, именно в эти часы моим близким на Грее — Артуру, Нанали, всему роду — нужна была помощь.

Только теперь, когда я влез в разборки на Земле, сам водрузил на себя груз ответственности. Брось я сейчас, на середине, и посыплется всё, что выстроено такой ценой. Да, договор сдержит человечество на какое-то время от больших войн. Но объединение землян под одним флагом остановится.

Поэтому я продолжал.

В начале третьей недели заметил на первом канале новую строку. Послушав ведущую, узнал, что там написаны координаты московского медицинского центра. И туда, как я понял, свезли политиков и ведущих учёных в почтенном возрасте.

Но омоложением я пока не занимался. Прежде чем дарить кому-то вторую молодость, я хотел убедиться, что передо мной человек, а монстры в человеческом обличье среди сильных мира сего попадались чаще, чем хотелось бы. К тому же имелся у меня к этой публике и корыстный интерес, чего уж скрывать. Головы ведущих учёных хранили столько научных секретов, что у меня заранее чесались руки. Материаловедение, генетика, энергетика — я собирался прочитать всё, до последней формулы, и сложить в собственную память рядом с базами знаний, что дал мне божественный механизм.

Однако глубокое чтение памяти требовало времени и в конвейерный темп оно никак не вписывалось. Так что московский центр я оставил на потом.

Настала очередь Америки.

Нью-Йорк встретил меня толпами, каких я не видел даже в Китае. Улицы вокруг госпиталей были забиты наглухо. Люди стояли на проезжей части, сидели на капотах припаркованных машин, свешивались с пожарных лестниц и глазели из каждого окна. Национальная гвардия держала коридоры для скорых, вертолёты новостных каналов висели над кварталами гроздьями.

Работал я здесь по прежней схеме, и госпитали Манхэттена запомнились мне разве что масштабом. Корпуса в двадцать этажей, лифты размером с мою кухню и огромные очереди.

Дальше был Лос-Анджелес, за ним другие города, и везде повторялось одно. Люди при моём приближении расступались и крестились. Кто-то опускался на колени прямо на асфальт, и таких с каждым городом становилось больше. Родители и близкие плакали, стоило мне подойти к очереди. Они понимали, что скоро их ребёнок, брат, сестра или мать вернутся домой, к нормальной жизни, и от этого понимания их отпускало прямо на глазах. Ради таких лиц, пожалуй, и стоило затевать весь этот спектакль с крыльями.

Мысли в американских очередях, к слову, отличались от наших. Люди здесь чаще прикидывали, как чудо отразится на их страховке и не выставит ли госпиталь счёт за парковку. Молились они при этом искренне.

Потом настала очередь Невады.

Окружной госпиталь, куда свезли больных со всего штата, ничем особенным среди сотен предыдущих не выделялся. Очередь на площади перед входом, оцепление, поднятые над головами телефоны и волонтёры с водой… всё как в сотне мест до этого. Я отработал приёмный покой, поднялся по этажам, прошёл терапию с хирургией. В детском отделении задержался у бокса, где лежала девочка лет шести с лейкозом. После исцеления она первым делом спросила у медсестры, вернут ли ей теперь волосы, и я, уходя, отрастил ей кудри погуще прежних. Медсестра расплакалась и прижала девочку к груди будто родную дочь. Только потом я понял, что девочка была сиротой, и приёмная семья, узнав, что та смертельно больна, сдала её обратно…