Книга Рассвет русского царства. Книга 3, страница 87 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Но я не мог позволить ей думать, что она может крутить мной, как хочет.

— Мне не нравится эта наглость и попрание моего авторитета, — холодно произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Ты пленница, Инес. Пусть и привилегированная, но пленница. Ещё одна такая выходка, и ты поедешь связанной вместе с остальными татарами.

Улыбка сползла с её лица, сменившись обиженной гримасой. Но в глазах я увидел уважение.

— Иди к себе, — указывая на телеги приказным тоном сказал я. — И чтобы я тебя возле своей палатки не видел.

Она гордо вскинула подбородок, скинула мой плащ мне на руки и, оставшись в своей тонкой одежде, продефилировала к обозу с таким достоинством, словно шла по королевскому дворцу, а не по грязному лагерю.

Я проводил её взглядом, покачал головой и развернулся в сторону экзекуции.

Григорий разошёлся не на шутку. Спина Прошки уже превратилась в кровавое месиво, парень перестал кричать и только глухо стонал, вжимаясь лицом в землю.

— Хватит! — подходя ближе крикнул я.

Григорий замер с поднятой рукой.

— Мало ему, собаке! — рявкнул отец. — Пусть запомнит!

— Запомнил уже, — я перехватил руку отца, опуская кнут. — Нам ещё до дома пилить и пилить. Если ты его сейчас искалечишь, кто будет саблей махать, если татары нагонят? Или ты его на своём горбу понесёшь? — посмотрев на спину Прошки я понял, что поздно спохватился. И вряд ли дружинник сможет твёрдо держать саблю в руках следующие дни. — Матвей, Федор! — позвал я учеников. — Займитесь им. Промойте раны и намажьте медом или мазями на его основе.

Утро после воспитательной порки выдалось хмурым, под стать настроению побитого Прошки. Но задерживаться мы не могли. Каждый час промедления грозил тем, что кто-то из соседей Барая, проезжая мимо, заметит неладное в пустой крепости или наткнётся на следы нашего погрома.

Мы шли тяжёлым, грузным маршем. К полудню мы сделали короткий привал, чтобы напоить лошадей. Я жевал сухарь, когда ко мне подошёл Семён.

— Дмитрий, — тихо сказал он, кивнув на связанного Барая, которого везли на отдельной телеге, как особо ценный груз. — Мурза этот… зыркает волком. И бормочет что-то. Грозится, что родня нас из-под земли достанет.

Я вытер крошки с губ.

— Вот и славно. Значит, пора поговорить по душам. Вечером, как встанем лагерем, тащи его ко мне.

До вечера мы шли в напряжённом молчании. Лес давил. Но, к счастью, погони не было. Видимо, татары и впрямь были слишком заняты войной на юге или просто не ожидали такой наглости.

Лагерь разбили уже в сумерках, выбрав небольшую поляну, окружённую буреломом. Костры развели в ямах, чтобы не светить.

Как только стемнело, я сел на бревно у огня и кивнул Семёну.

— Веди.

Барая приволокли два дюжих дружинника. Бросили на землю передо мной. Мурза выглядел потрёпанным: дорогой халат в грязи, лицо в ссадинах, но взгляд… Взгляд оставался надменным.

Я вытащил кинжал и начал неторопливо ковырять им щепку.

— Ну здравствуй, Барай, — с наигранным спокойствием сказал я. — Мы с тобой толком не поговорили. Времени не было, но теперь у меня его полно.

— Ты покойник, урус, — прохрипел он. — Мой дядя сдерёт с тебя кожу живьём.

— Дядя? — я приподнял бровь. — И кто же твой дядя? Неужто сам Ильхам Гали?

Барай усмехнулся, обнажив окровавленные зубы.

— Ильхам — мой дальний родич. А вот Махамет-хан… Он мой двоюродный дед. А дядя мой — бек Урак. Слышал о таком?