Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 46 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я снова нажал ему на грудь, пресекая этот порыв энтузиазма.

— Всему своё время, Василий Фёдорович. Сейчас начнешь дёргаться — швы поползут. Вместо выздоровления получишь дырку в животе и сырой деревянный дом. Тебе оно надо?

— Деревянный — что? — не понял он.

— Гроб, — пояснил я. — Отпевать тебя будут, говорю.

— Типун тебе на язык, — буркнул Шуйский, успокаиваясь. — Ладно, убедил. Лежу.

Он помолчал немного, разглядывая меня с каким-то странным выражением. Взгляд стал хитрым, изучающим и… немного заискивающим?

— Дим… — понизив голос до шёпота вдруг тихо позвал он.

— Что? Болит где?

— Да нет… — он оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и знаком подозвал меня ближе. — Слушай… А нет ли у тебя средства, чтобы… ну, это… выздороветь уже сейчас? Сразу?

Я опешил.

— Это как… сразу?

— Ну… — он замялся, подбирая слова. — Может, зелье какое особое? Или слово заветное? Ты ж, я вижу, не простой лекарь. То, что ты сотворил… Это ж не по-людски как-то. Обычные лекари так не умеют.

Я смотрел на него и не знал, смеяться мне или плакать.

— Василий Фёдорович, ты, кажется, всё-таки перебрал моего отвара, — вздохнул я. — Мерещится тебе всякое.

— Да брось ты, — он подмигнул мне, и этот жест на измождённом лице выглядел жутковато. — Я ж никому. Могила! Клянусь крестом, слова не скажу. Может, ты… ну, знаешь чего? Или сам… того? С силой?

Он явно намекал на колдовство или какой-то магический дар. Ситуация становилась комичной. Один из первых людей государства, прожжённый политик и воин, лежал передо мной и на полном серьёзе выпрашивал чудо-таблетку, веря, что я тайный чародей.

— Василий Фёдорович, — сказал я максимально серьёзно, — слушай меня внимательно. Нет никаких чудес. Нет никаких заветных слов и волшебных зелий. То, что я сделал, это всего лишь знание, как устроено тело человеческое, и умение работать ножом и иглой. Чистота, правильный уход и вовремя отрезанная гниль — вот и вся моя «магия». — Шуйский слушал меня с явным недоверием. В его глазах читалось: «Ну конечно, так я тебе и поверил, хитрец». — К сожалению, — продолжил я выпрямляясь, — таких методов лечения, чтобы «встал и пошёл», мне неизвестно. По крайней мере в тех знаниях, что мне даровал Николай Чудотворец, об этом нет ни слова.

У меня не было другого выбора, кроме как сослаться на «Чудотворца», ведь, как правильно заметил Шуйский: то, что я сделал, не поддаётся никакому объяснению.

— И что, вообще ничего нельзя сделать? — с надеждой в голосе спросил Шуйский.

— Природу не обманешь. Кость срастается в своё время, мясо — в своё. Самое лучшее и единственное лекарство для тебя сейчас — это сон, покой и время.

Дни потянулись… похожие один на другой. Кризис миновал, и теперь моей главной задачей было не мешать организму Василия Фёдоровича делать свою работу.

У меня появилось свободное время, и я находил отдушину в простых мужских радостях. Компания подобралась знатная: мой отец Григорий, Лёва, Ратибор Годинович и Андрей Фёдорович Шуйский.

Мы сходили в баньку Шуйских, в которой была сложена печка, как и у меня в Курмыше. И в парной было тяжело дышать не от дыма, а от жара, поступающего от каменки.

— Поддай-ка, Лёва! — уже красный, как рак, попросил Андрей Фёдорович.

Лёва плеснул ковш воды на раскалённые камни. Каменка отозвалась сердитым шипением, и облако невидимого, но ядреного жара ударило в потолок, чтобы тут же мягко опуститься на наши спины.