Книга Рассвет русского царства. Книга 8, страница 41 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Она подошла к жаровне, установленной прямо во дворе. Служанка подала ей миску с тестом. Софья, немного неуверенно, но с решимостью во взгляде, зачерпнула половник и вылила тесто на раскалённую сковороду.

Шипение масла заглушило разговоры. Все вытянули шеи.

Первый блин, как известно, комом. У Софьи он вышел не комом, а скорее угольком. Она, видимо, не рассчитала жар углей во дворе, и тонкое тесто моментально прихватило чернотой снизу, пока она пыталась его перевернуть.

Запахло горелым. Софья растерянно замерла с лопаткой в руке, глядя на своё творение. Щёки её залил румянец. Повисла неловкая пауза. Кто-то хихикнул в задних рядах.

И тут вперёд вышел Ярослав.

Молодой муж подошёл к жаровне. Он бережно взял у жены тарелку с тем самым, обугленным по краям, блином.

— Самый сладкий будет, — громко объявил он на весь двор.

Свернул чёрный блин в трубочку, макнул в сметану и… съел. Целиком. Даже не поморщился, хотя я готов был поспорить, что на вкус это напоминало… хм, хотя даже не знаю что. Сладкую золу, наверное.

— Вкуснотища! — припечатал Ярослав. Двор взорвался смехом и аплодисментами.

— Ну, молодец! — крикнул Андрей Фёдорович, хлопая себя по бёдрам. — За жену горой! Молодец…

Софья подняла на мужа глаза, полные такой благодарности, что мне даже стало немного неловко подглядывать.

Дело пошло. Конечно, пекла не она одна, служанки тут же подключились, но сам факт… Первую стопку Софья разнесла сама. С поклоном поднесла свекрови, потом Марии Борисовне, сидевшей на почётном месте, укутанной в меха.

Я наблюдал за этим, жуя свой (к счастью, не горелый) блин с икрой, и думал, что Ярославу крупно повезло. Софья не просто знатная, она с понятием. Хотя я не забывал про историю с отравлением Марии Борисовны. И любопытство распирало меня… но ответ на этот вопрос я узнал чуть позже.

Хмель постепенно начинал брать своё. Солнце пригревало, медовуха и пиво лились рекой, и народ требовал зрелищ.

Я стоял в кругу знакомых бояр, делая вид, что понимаю в чём достоинства крымских коней. Тогда-то ко мне и подошёл Ярослав. Глаза у него блестели, шапка была сдвинута на затылок.

— Ну что, братец! — весело крикнул он, хлопнув меня по плечу. — Скучаешь? А не тряхнуть ли нам стариной? Покажем молодым, как рубиться надо?

— Каким молодым? — хохотнул я. — Тебе двадцать лет, мне девятнадцать. Мы, почитай, почти что самые молодые на этом празднике.

— А вот и проверим! — задиристо ответил он. — Давай, выходи на круг! Молодецкие забавы! На саблях, до первой крови… шучу, тупыми.

Вокруг засвистели, заулюлюкали.

— Давай, Строганов! Не дрейфь! — желая повеселиться за чужой счёт крикнул кто-то из родичей Бледных.

К этому возгласу присоединился ещё один. Потом ещё. Меня грубо пытались взять на слабо, и я это отчётливо понимал, но и пасовать в данном случае не стоило.

Да и что уж греха таить, самому размяться хотелось, выгнать остатки вина из крови. Сам-то я как проснулся к хмельному не прикасался…

— Ладно, — я скинул кафтан, оставаясь в одной рубахе. — Неси железо.

Нам подали тренировочные сабли, тяжёлые, с затупленными кромками, но увесистые.

— Ага, — вышел вперёд Андрей Федорович, — разбежались! Быстро кольчуги надели! — он сделал жест гридню, и тот вернулся через минуту, неся две кольчуги.

Наконец-то мы вышли на утоптанный пятачок посреди двора. Зрители тут же образовали живое кольцо. Алёна подобралась, встала в первом ряду, скрестив руки на груди. Я подмигнул ей.