Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 9 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Мышцу копьё разворотило знатно. Я свёл разорванные пучки, наложил швы послойно — сперва глубокие, стягивая мясо, потом помельче, ближе к коже. Кетгута* у меня тут не было, шил всё тем же шёлком, но это терпимо. Главное не затягивать намертво, оставить рану дышать, дать сукровице выход. Поэтому в нижний угол я заложил тонкий жгутик просмоленной нити… своеобразный дренаж, чтоб гной, если соберётся, тёк наружу, а не внутрь.

(Кетгут — это натуральный рассасывающийся хирургический шовный материал, который изготавливают из очищенной соединительной ткани, полученной из кишечника животных, преимущественно овец или крупного рогатого скота.)

Под конец наложил повязку. Не туго, а то нога ещё нальётся, отечёт и тем самым испортишь всё, что зашивал. Чистая холстина, поверх — слой с дубовой корой и тысячелистником. Ученик смотрел на мои руки так, будто я колдую.

— Запоминай, — сказал я всё же. — Жгут ему держали недолго, считай, повезло. Передержи такой ещё немного и нога омертвеет, тогда уже без разницы, зашил ты артерию или нет. Поэтому, как наложили жгут, у тебя времени — пока солнце на ладонь пройдёт, не больше. Понял?

— Понял, боярин, — выдохнул он.

— Не боярин я тут. Лекарь. — Я кивнул на стол. — Перекладывайте его в тень, на сухое. И следить, если повязка начнёт сильно мокнуть кровью, бегом за мной. Хоть среди ночи.

Парня унесли. Я разогнулся. Сколько я простоял согнувшись? Хрен его знает. Время за таким делом течёт само по себе.

Я плеснул на руки спирта, снова взялся за щёлок. Между больными — мыть руки заново, без этого никак. Ученик рядом смотрел, как я тру ладони, и тоже потянулся к ковшу.

Пока я возился с первым раненым, шатёр успел набиться битком. Я разогнулся, повёл плечами и только тогда увидел, во что превратилось наше тихое место.

Фёдор стоял через два стола от меня, согнувшись над мужиком со стрелой под рёбрами. Древко он уже срезал, теперь осторожно вёл вокруг наконечника пальцем, нащупывая, за что тот зацепился. Кто-то из учеников держал раненому плечи и лил на рану из ковша.

Чуть дальше Матвей пилил руку… по локоть. Я глянул мельком и понял, почему он не стал ничего выдумывать. Судя по всему, конь упал на бойца и, дёргаясь, перемолол кости в кашу. Восстанавливать там было нечего, только резать да зашивать культю.

Вскоре Фёдор передал иглу с нитью ученику, а сам подошёл ко мне.

— Бедренная? — спросил он коротко.

— Она самая, — кивнул я. И усмехнувшись сказал: — Не прикидывайся будто не знал. Специально мне такой случай отдал. А я ведь без практики уже сколько сижу? А?

— Не подумал, — изобразил раскаяние Федор. Но я-то знал, что хрен там, а не раскаяние.

Тяжело вздохнув сказал:

— Жгут спас его. Кто наложил… тому поклониться надо.

— Десятник его наложил, — сказал Фёдор. — Ещё на поле наложил, а потом к нам притащил.

Я хмыкнул, тут же спросил.

— Ещё есть?

Фёдор кивнул на дальний край, где лежали те, кого разобрали в тяжёлые.

— Стрела в живот. Я не берусь.

— Покажи.

Мы пошли вдоль рядов. Раненые лежали тесно, уставившись в полотняный потолок шатра.

Я шёл и считал глазами. Стрелы, стрелы, рубленая по плечу, опять стрела. Татары, лучники от Бога, тут им не откажешь. Бьют на скаку, навесом, и достают там, где не ждёшь. Хорошо, что мои гуляй-города приняли на себя большую часть этого железного дождя. Стой мы в чистом поле открытым строем, раненых было бы втрое больше.