Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 81 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Промысел ваш умер вместе с ханом, — сказал я. — Кто откроет торг снова, повиснет рядом с теми, кто прятал полон. Заборы в городе крепкие, на всех хватит.

Дары я забрал и отписал на приданое полонянкам-сиротам. Пусть хоть так послужат.

Суд собрали смешанный… русский судья и казанский кади сидели за одним столом, спорные дела шли наверх, к наместнику.

Отобрали двенадцать отроков из лучших мурзинских родов. В Москву, ко двору, учиться грамоте и языку. Слово «аманат»* я в бумагах не употреблял. Писал — «на воспитание».

(*Аманат — заложник, которого брали в обеспечение верности.)

Опись ханской казны заняла у дьяков одиннадцать дней. Серебра, монетой и ломом, вышла тридцать одна тысяча рублей на московский счёт. Золотой посуды, каменьев и женских украшений ещё тысяч на девять, и это по скромной оценке…

Мехов… соболь, белка, куница, бобёр… четыре обоза. Коней согнали девять тысяч голов, треть ушла войску в раздел. Оружия набралось четыре с лишним тысячи сабель, кольчуг и панцирей — восемь сотен, тюфяков — четырнадцать, да сотни две самострелов. Пороху у казанцев оказалось на удивление мало, на два хороших боя.

Пятина со всего уходила в великокняжескую казну. Доля войска резалась по полкам. Так что никто внакладе не остался.

* * *

Когда мне донесли, что Шуйский снова стал прикладываться к хмельному, решил, что с этим надо что-то делать.

И как-то в разговоре с Кара-Булатом узнал, что у него кроме сына есть дочь. Её звали Айсылу, и было ей семнадцать лет. Род Аргын держал за собой половину казанской знати. Думаю, легко догадаться, что я задумал… но прежде мне надо было обсудить это с Марией Борисовной.

Она выслушала и подняла бровь.

— Дума взвоет.

— Плевать на Думу. Зато род Аргын будет привязан к Москве кровью, а не грамотой.

Она посмеялась и дала добро. Оставался сам Алексей.

— Ты сдурел? — взревел Шуйский, когда я изложил ему замысел. — Басурманку? Мне? Да меня в Москве в первый же день…

— Она примет крещение. А приданое за ней будет такое, что любой боярский род подавится собственной слюной.

— Не пойду. Хоть режь.

Резать я не стал. А повёл его на смотрины.

Делалось всё по чину, как положено. На подворье Кара-Булата накрыли угощение, мурза встречал нас у ворот, кланялся с достоинством… он тоже успел всё хорошенько обдумать и, судя по встрече, результат его устраивал. Потом в горницу вошла Айсылу с матерью. Поклонилась. На один короткий миг подняла глаза… брови вразлёт, взгляд спокойный… и снова опустила.

Шуйский замолчал. Замолчал он ещё на поклоне и молчал до самого конца трапезы, только кивал невпопад. А на улице я не выдержал.

— Ну? Режу или сам?

— А чего я, собственно, упирался, — задумчиво сказал Алексей. — Крестится же. Дело богоугодное. Душу, можно сказать, спасаем.

— Спасатель, — усмехнулся я и похлопал его по плечу.

Дальше всё шло, как заведено веками, и наблюдать за этим было отдельным удовольствием. Оба смущались… и если про девушку понятно, то вот Алексея я таким видеть не привык. Правда, наедине их пока не оставляли ни на мгновение. Договорились, что Айсылу начнёт учить русский язык и грамоту. Потом я покинул их и чуть позже узнал, что Алексей послал Айсылу отрез и серебряное зеркальце. Она ему — пояс, шитый серебром, своей работы. По здешним меркам это была бурная переписка.