Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 33 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Дмитрий Григорьевич? — позвал Фёдор.

— Здесь я. Смотри на наконечник. Грани видишь?

— Вижу.

— Зазубрин нет. Гранёный, бронебойный, такие для кольчуги и льют. Значит, потянем его назад по-своему же следу, а не будем прорезать наружу. Бери клещами у самого железа, не за древко. Древко сломаться может, и мы полдня будем ловить обломок по всей грудине.

Он взял клещи и медленно потянул, но наконечник не пошёл.

— Сидит, боярин.

— Качни, но очень аккуратно.

Пошло, медленно, и следом за железом из раны хлынула кровь. Лёгкое, придавленное всё это время кровью и воздухом, шевельнулось, будто вздохнуло.

Промывал он долго. И мне пришлось прищуриваться, потому как силы стали заканчиваться. Всё-таки даже у меня есть свой предел.

— Вот теперь работай. Дыру в лёгком шей мелко, часто, край в край. И не тяни нить, легочная ткань очень легко рвётся.

Фёдор шил.

Я считал вдохи вместе с Инной и смотрел, как под иглой сходится розовая ткань. Тридцать вдохов. Сорок. Пятьдесят.

На шестьдесят третьем всё кончилось.

Грудь под нашими руками перестала подниматься. Кровь из мелких сосудов, которая до этого сочилась, вдруг встала. И сердце в своей сорочке дёрнулось раз, потом второй, коротко и вразнобой, и замерло.

— Он не дышит, — тихо сказала Инна.

— Вижу.

Фёдор поднял на меня глаза, и в них была растерянность.

— Что делать?

— Работать.

Голос у меня вышел чужой и злой. Так со мной обычно и бывает, когда всё летит к чертям и надо не орать, а делать.

— Ты, — указал я на ученика. — Кишку сюда тащи, ту, что для ингаляций, и медную трубку к ней! Разожмёшь ему зубы, введёшь в горло, я покажу докуда, и будешь вдувать по моему слову. Два вдоха, потом ждёшь. Инна, эфир убирай к чертям, ему теперь не до сна. Фёдор, держи края раны и не смей отпустить, что бы ты сейчас ни увидел.

— А ты?

— А я полезу.

Ножом я вскрыл сердечную сорочку. Разрез получился кривой, потому что резал правой, а левая висела на перевязи. Мешок разошёлся, и я запустил руку внутрь. Обхватил сердце сверху и снизу и сжал. Прижал изнутри к грудине, отпустил, снова сжал.

— Раз-и. Два-и. Три-и…

Восемьдесят раз в минуту. Не быстрее, иначе оно не успеет наполниться, и я буду мять пустой мешок. Не медленнее, иначе всё это пустая трата сил и чужого времени.

— Ты! — крикнул я ученику. — Вдох! Ещё!

Рука начала уставать на второй минуте.

— Раз-и. Два-и…

Я перехватил удобнее, упёрся боком в край стола и продолжил.

Фёдор держал края раны и шептал что-то. Кажется, молитву…

— Ну, давай же, — вслух сказал я. — Давай, зараза. Раз-и. Два-и. Матвей, вдох!

На четвёртой минуте оно шевельнулось.

Сначала как судорога, коротким рывком под пальцами. Я замер на полсчёта и тут же сжал снова. Ещё рывок. Потом два подряд, беспорядочно, будто внутри кто-то заново вспоминал, как это делается.

— Матвей! Два вдоха, живо!

Я держал ладонь на нём и почти не давил, только помогал, подталкивал в такт. И на двенадцатом или тринадцатом ударе оно поймало ритм.

Тук. Тук. Тук.

— Пошло, — сказал я.

И только тут заметил, что по лицу у меня льёт пот и заливает глаза, а вытереть нечем.

— Господи Иисусе, — выдохнул Фёдор.

— Господь тут ни при чём, он у нас сегодня и без того занят по горло. Инна, промой мне тут всё. Фёдор, сорочку зашьёшь редко, не глухо. Слышишь? Редко, через палец. Если натечёт кровь, а выхода не будет, сердцу станет тесно, и мы потеряем его во второй раз, только уже насовсем.