Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 110 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Они же… красивые.

— В лесу это не порука. Скорее наоборот, — я повернул голову и тут же увидел в двух шагах, у поваленной лесины, знакомые тёмно-красные шарики на низких стебельках. — А вот, гляди… это костяника. Её… можно.

— А как их различить-то? Те красные и эти красные.

— Волчье лыко ягодами прямо к пруту лепится, будто их воском приклеили, и листья у него на макушке пучком. А костяника по земле стелется, ягода в грозди, и в каждой ягодке косточка внутри. Присмотрись… ничего общего, если глазами смотреть, а не хватать.

Иван присел над костяникой, изучил.

— А попробовать можно?

Я кивнул. Он собрал горсть, закинул в рот… и сморщился всем лицом.

— Кислю-у-щая!

— Зато чистая и жажду снимает.

— Есть можно, — вынес он вердикт, прожевав. — Но малина мне больше нравится.

— Малина всем больше нравится, княже. Только малину ты в лесу ещё поищи, а костяника… вот она, вдоль любой тропы. Голодный будешь и кислой обрадуешься.

Он потянулся за второй горстью… и тут я боковым зрением поймал движение.

В сотне шагов от нас, на прогалине у старой сосны, сидел заяц.

Сидел спокойно, поводя ушами… ветер тянул от него к нам, и учуять нас он не мог. Будь тут Лёва или Ива, зверёк уже висел бы у пояса. Ведь те двое били с такого расстояния не задумываясь. Но мы с Иваном были не они, и это следовало честно признать.

Я тихо взял Ивана за плечо. Он дёрнулся было спросить, но я приложил палец к губам и показал ему глазами на дальнюю сосну.

Всматривался он долго, так долго, что я успел мысленно похоронить зайца от старости. Наконец плечо под моей ладонью напряглось, и по этому напряжению стало ясно, что зверя он высмотрел.

Арбалет я снял со спины и взвёл рычагом, глуша каждый щелчок ладонью. Потом взялся помогать Ивану, потому что у него от волнения рычаг пошёл рывками. Пришлось накрыть его руки своими и показать, как это делается — плавно, до самого упора, а после уложить болт в жёлоб и придержать пальцем, чтоб не выскочил.

Дальше пошёл урок, которому меня самого когда-то учил Лёва. Заходи с подветренной стороны, чтоб зверь тебя не учуял загодя. Ступай с носка, перекатывая стопу на пятку, тогда под тобой ничего не хрустнет. Замирай, когда он поднимает голову, и двигайся, когда опускает. Заяц её как раз опустил и увлёкся. Нашёл под сосной что-то съедобное, молодую поросль или гриб, разбирать было недосуг, а нам его увлечённость была на руку.

Так, шагами, мы и срезали расстояние. От сотни до семидесяти дошли скоро, дальше двигались уже пригнувшись, и последние два десятка шагов забрали у нас больше времени, чем вся дорога до них. На полусотне я остановил Ивана касанием и показал жестом «отсюда». Потому как ближе идти, всё равно что искушать судьбу.

Мы подняли арбалеты. Я скосил глаз на Ивана… сопит, целится, губу закусил. Кивнул ему и… разом. Два щелчка слились в один.

И заяц, словно почуяв, за миг до того прянул в сторону… сильным прыжком, каким его племя уходит от смерти тысячи лет. Мой болт свистнул ровно в то место, где он только что сидел, и достался сосне.

Вот только прыгнул зверёк, себе на беду, точно под болт Ивана.

— ПОПАЛ! — заорал князь на весь лес, разом растеряв все навыки скрадывания. — Дмитрий Григорьевич, я ПОПАЛ!

— Попал, попал… не части.

Мы подошли. Заяц лежал на боку у сосновых корней и был ещё жив. Болт перебил ему хребет ближе к крестцу… задние лапы не слушались, а передние скребли по хвое, силясь утащить тело прочь. В круглом глазу стояло… отчаяние.