Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 10 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Мария Борисовна переждала. И когда зал снова стал способен слышать, заговорила.

Говорила она моими словами. Точь-в-точь. Я стоял справа от трона, слушал и узнавал каждое.

Что Москва потребовала вернуть тела. Все до единого, и это первое условие, без которого с Венецией не будет никаких разговоров. Что виновных потребовали сыскать и выдать. И тех, кто жёг, и тех, кто приказал. Что торговле с Республикой конец, что её золото и орудия с порохом остаются в Москве в счёт виры. Что погибших, когда их привезут, положат в общую могилу, с отпеванием и честью. А над могилой поставят памятник, чтобы каждому роду было куда прийти и где оплакать своего.

Из полукруга подал голос молодой боярин с краю. У него в кулаке был зажат лист, как я потом понял, это было последнее письмо от сына.

— Княгиня… А может, кто выжил? Может, кого в ту ночь в доме не было?

Самый страшный вопрос из возможных. Тот, за который потом цепляются годами, ездят за море, платят проходимцам за «верные вести». Мария Борисовна не стала оставлять ему этой лазейки.

— Из дома не вышел никто, — ответила она. — Мне горько это говорить, боярин, но я не стану кормить тебя надеждой, которой нет. Все погибли, абсолютно все.

Боярин опустил голову и больше не спрашивал.

— Кровь серебром не выкупается, — сказала она в конце. — Мы это знаем, и вы это знаете. Но ваши сыновья были посланы за море по государеву делу, и государево слово за них в ответе. Их смерть признана. Она не будет забыта, и имена их будут высечены в камне.

И это, как ни странно, примирило их. Зал ещё был наполнен горем, но криков больше не было. Бояре начали подходить к трону по одному, кланялись молча и отходили.

Была мысль сходить к послу в тот же вечер, но решил, что пусть промаринуется ночь в четырёх стенах, и отложил это дело до завтра.

Мария Борисовна пригласила меня на ужин.

В малой палате накрыли по-домашнему. За столом собрались все её дети: Иван, Настя, Елена, Тимофей. Ильдар тоже был здесь.

За мальчишками я наблюдал. Кажется, они и вправду смогли помириться. Иван что-то втолковывал Ильдару, тот слушал и кивал. О чём они там говорили, я не вникал.

Про Венецию за столом не прозвучало ни слова. Когда я поел, поблагодарил за угощение и начал собираться домой. Мария сказала, что проводит.

Мы вышли, и когда дверь горницы за нами закрылась, она спросила.

— Может, останешься?

Немного подумав, я ответил.

— Как бы мне ни хотелось, но надо проверить Олену. Да и завтрашний день обещает быть крайне тяжёлым.

Она без обиды кивнула.

Но, прежде чем уйти, я поцеловал её. И снова не удержался, рука сама съехала ниже, и я хорошенько помял её за попу.

— Варвар, — проворчала она, поправляя юбку.

При этом я прекрасно видел, что ей нравится, как я себя веду.

— Снова хочешь, чтобы я тебя наказал?

Стоило мне это сказать, как она блеснула глазами, хищно усмехнулась и провела кончиком языка по губам. И так же молча развернулась, и вернулась в горницу.

Я постоял пару мгновений, глядя на закрытую дверь.

— «Доиграешься, Строганов», — сказал я себе, и с ухмылкой на лице вышел на улицу.

Дома было тихо. Нува встретила меня у порога. Все уже поужинали. И услышав, что я не голоден, она кивнула и ушла к играющим в своей комнате детям.

Я же поднялся к Олене.

Она полусидела на подушках, с заплетённой набок косой, и при виде меня оживилась. Шестые сутки после переломов, и по ней это было заметно. В хорошем смысле.