Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 84 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Потом я перевёл разговор.

— Ты знаешь, что готовится в Крыму?

— Слышал про османов.

— Мехмед пойдёт на Кафу. Скорее всего, летом. Может, следующим. Менгли-Гирей это знает, потому и убрал войско из Литвы. Когда Кафа станет османской… тогда от твоей южной границы до земель султана будет два перехода. А он враг очень сильный, с пушками, которые не хуже моих, и с флотом, которого у меня пока нет.

Хасан молчал, я же продолжил.

— Мне нужно, чтобы к тому времени Орда была под Москвой не на словах. Здесь я оставлю гарнизоны, которым ты выделишь земли, где они станут строить дома и растить своих детей. — Я прищурился. — Хочу чтобы, когда султан пришлет к тебе своих людей с подарками, ты знал, что подарки эти обойдутся тебе головой, и знали об этом все вокруг тебя.

— Это ведь не всё? — спросил Хасан.

Я усмехнулся от его догадливости.

— А после мы с тобой поведём тумены на Крым. Русские, казанские и твои полки должны будут опрокинуть османов обратно в море.

Как я уже говорил, сопротивления от жителей Сарая я не ждал. Сарайцы миролюбием никогда не отличались, просто со слов Хасана выходило, что все, кто мог держать саблю, лежали на льду в трёх переходах позади нас или шли за обозом в оцеплении. В Сарае остались старики, женщины, купцы и городская стража, которую в мирное время ставили гонять воров с базара. Стен у города не было. Точнее, были когда-то, но их давно разобрали на камень для дворцов. Стена им была не нужна, потому что ордынцы были высокомерным народом, с ранних лет им рассказывали про походы Чингисхана и Батыя. И сама идея того, что кто-то осмелится идти на Сарай, казалась немыслимой. Даже история с Тамерланом не искоренила этого.

— Когда мы войдём, — нарушил я тишину, — ты выйдешь к людям. На базарной площади, или где у вас там собираются. И произнесёшь речь. Первое, что войны больше нет, и что войну проиграли братья, а не Орда. Второе, что Орда с этого дня под рукой Великого князя Московского, и что это спасло её от истребления. Третье, что вера остаётся, мечети остаются, а торг открывается завтра же. Четвёртое, что всякий, кто держит у себя русского полоняника и не выдаст его до вечера, будет повешен на своих же воротах. Как ты это скажешь, твоё дело. Но эти четыре вещи должны прозвучать при всех.

Он кивал.

Тогда я перешёл к вопросу о пленных.

— Четыре тысячи, которых мы гоним за обозом. Ты, наверное, ждёшь, что я отдам их тебе?

— Жду, — ответил Хасан

— Не отдам, — тут же сказал я.

Он вскинул голову, и я поднял ладонь, давая ему понять, что ещё не закончил.

— Слушай меня. Эти четыре тысячи три дня назад стояли под бунчуком Муртазы. Они видели, как ты ударил ему в спину, и они видели, как ты вспорол ему живот. Половина из них скажет тебе спасибо. Половина будет ждать ночи, чтобы перерезать тебе горло.

— Тогда что?

— Из Москвы в Великий Новгород строится большая мощёная дорога. Пленники начнут строить такую же дорогу из Москвы в Нижний Новгород. Думаю, лет пять это займёт, не меньше. Кормить их будут сытно, бить будут только за провинности, лекарей при них своих поставлю. Когда достроят, вернутся сюда. И вот тогда, через те пять лет, они уже будут другими людьми.

— Почему?

Я объяснил ему то, что знал по себе.

— Человек, который долгое время живёт в чужой земле, привыкает к этой земле. Надеюсь, они увидят русские деревни и поймут, что в них живут тоже люди. Кто-то из них сойдётся с бабой в придорожной деревне, и назад ему уже не захочется. Кто-то выучит язык. Кто-то увидит Владимир с его соборами. А главное, за эти годы в Сарае всё переменится. Ты к тому времени будешь сидеть крепко, мурзы будут твоими, гарнизон обживётся, и вернувшиеся застанут уже не ту Орду, из которой ушли. Бунтовать в такой Орде — значит бунтовать против всех сразу. На это решаются немногие.