Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 72 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Они увязли. Всё, что у них было, они бросили в бой. Оголить левый фланг и отправить в центр, значило бы для них полный разгром. Мы бы просто захлопнули клещи. И они это понимали, поэтому не трогали Хасановы тумены.

Вот только следующего шага они, судя по всему, не могли представить себе и в страшном сне.

Запел горн, он раздался с левого края. И бунчук Хасана, которого не было, вдруг появился.

Его подняли, чёрный с зелёным, так, чтобы видели все и опустили до земли.

И пять тысяч тронулись.

Они пошли вправо, мимо Ярослава, вдоль оврагов, вдоль бугра, туда, где стоял чёрный бунчук Шейха и где за ним, на вершине, стояли двое. Они шли быстро, набирая ход, и когда они подошли на полсотни саженей к спине ордынского строя, над ними поднялся крик, и его услышали на всем поле битвы.

— МОСКВА!

— МО-О-ОСКВА-А!

После чего пять тысяч ударили в спину своим.

— Не может быть, — сказал стоявший рядом Оболенский. — Не может быть.

Я ничего не ответил и смотрел на вершину бугра.

Там, наверху, Муртаза и Шейх-Ахмед всё поняли. Видели, как их брат ударил в центр.

Братья повернули коней и погнали их прочь от резни.

Как нельзя вовремя ко мне прискакал княжич Бледный.

— Ярослав! — крикнул я. – Бери три сотни курмышских и приведи мне ханов, живыми или мёртвыми, нельзя им позволить уйти в степь.

— Понял! — крикнул он и три сотни курмышских снялись с места у стяга и понеслись вдогонку.

Тем временем на льду, у гуляй-городов, шло добивание врага.

Сражение, к которому я так долго готовился вскоре подойдёт к концу. Но его исход уже был понятен.

ПОБЕДА!

Меньше часа понадобилось, чтобы любое сопротивление прекратилось. Кто-то бросил саблю на лёд и сел рядом с ней. Кто-то поднял руки и что-то кричал по-своему, надрывая горло. А кто-то просто лежал и уже ни на что не претендовал. У оврагов ещё рубились отдельные кучки, но это были уже не отряды. Это были люди, которым некуда бежать, и добивали их без спешки, обходя с двух сторон.

Ко мне вернулся Шуйский.

Плащ на нём был уже не чисто алый, а весь в бурых подтёках. Алексей спрыгнул с коня, и посмотрел на меня.

— Всё, — сказал он.

— Вижу, — ответил я и тут же спросил: — Какого хрена ты полез в гущу сражения? Что, сына заделал можно и помирать? Ты воевода или кто?

— Дмитрий, я…

Я перебил его.

— Головка от… — обрубил я уже себя на полуслове. Хоть Алешенька не знал этого выражения, но по моей интонации легко было понять, что ничего хорошего я сказать не собирался.

Спас его подъехавший Кара-Булат. Мурза сидел в седле, левый рукав халата у него был распорот от плеча до локтя и под ним белела тряпица. Он поймал мой взгляд и отмахнулся.

— Стрела. По мясу прошла.

— Покажешь Фёдору.

— Хорошо покажу. Но с такой раной мои оташы* справятся.

(Оташы — целитель, который активно использовал травы и растительные средства.)

— Лучше моим. — И чуть подумав добавил: — Весной пришлёшь мне двадцать молодых людей, которым интересно врачевание. Возьмут их в Александрийск учить.

При этом про себя подумал, что придётся усилить охрану промышленного района.

Холмский-младший приехал последним. Отцовский шлем он держал в руке, и над правым ухом на шлеме сидела вмятина с кулак. Семён посмотрел на неё, потом на меня, и убрал шлем за спину. Будто мне не следовало видеть, насколько близко с ним прошла старуха с косой.