Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 7 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Также личная дружина Шуйского выделялась и среди московских. Три тысячи. Кольчуги с зерцалами у первых рядов. Копья одной длины. Бунчуки на древках. Я заметил, что у него даже сани были окрашены в один цвет, и подумал, что Алексей, кажется, решил соревноваться со мной. От этой мысли я даже улыбнулся.

— «Ну и пусть, — подумал я. — Мне не жалко, а войску польза».

Иван кивнул Алексею и тот поклонился с седла.

— Хорошо, князь Алексей Васильевич, — громко произнёс Иван, чтобы слышали. — Благодарю.

После чего мы поехали дальше.

Холмский-младший стоял перед двумя с половиной тысячами передового полка.

Эти выглядели чуть хуже. Не плохо, нет… но хуже. Было видно, что полк собирался из разных мест, и отец, передавая сыну дружину, отдал ему не лучших. Кольчуги были разные, у кого кольчатая, у кого бахтерец, у доброй трети тегиляи, стёганые, с нашитым железом. Шлемов не хватало, кое-кто стоял в шапках. Кони хорошие, тут Холмский постарался, и оружие в порядке. Но строй держали неровно, и я видел, как десятники шипят на своих, пока мы подъезжаем.

Семён Холмский смотрел на меня так, словно ждал удара.

Я наклонился к Ивану.

— Для передового полка сойдёт, — тихо сказал я. — Им не стены штурмовать, им разъезды гонять и первыми на татар выходить. Там важнее конь и глаз, чем зерцало. Но шлемы надо докупить. У меня в обозе есть запас, отдам Холмскому. Скажи ему это, как есть.

Иван выслушал. Повернулся к Холмскому.

— Князь Семён Данилович, — сказал он, — полк добрый. Шлемов не хватает. Воевода Строганов отдаст тебе из своего обоза, сколько нужно, а ты ему заплатишь. До Нижнего чтобы все были в шлемах.

— Будет сделано, Великий князь, — ответил Холмский, и я увидел, как он выдохнул.

Потом пошла Тверь под Оболенским. Три тысячи, и с ними всё было в порядке — лучше, чем я ждал. Тверские пришли, словно на показ. Оболенский, старый лис, понимал, что это первый смотр Твери под московской рукой, и что сейчас на его полк будет смотреть вся Москва. Иван похвалил и поехал дальше.

А дальше начался смотр более мелких дружин.

Удельные, по две, три, пять сотен. Бояре, которые должны были привести своих людей с оружием и припасом на сорок дней. Вот тут картина пошла пёстрая.

И тут я начал рассказывать Ивану свои мысли куда чаще.

Первым, на ком мы остановились, был боярин из-под Коломны. Я его знал, он был на Думе и сидел там тихо. Привёл триста двадцать человек, как в росписи. Но кони у половины были тощие, такие, что рёбра считать не надо, сами на виду. Брони мало, кое у кого вовсе нет, стоят в кожухах. И саней с припасом за строем я насчитал штук двадцать, тогда как на триста человек на сорок дней надо было вдвое больше.

Боярин выехал вперёд и назвал себя.

Иван повернулся ко мне.

К слову, я уже имел с этим боярином разговор. Неделю назад, когда он пришёл ко мне на подворье сам, и сказал, что привести людей приведёт, но снарядить их не сможет. Неурожай. А в этом году ещё и скот валился. Хлеб он сам покупал в Рязани, на зерно ушло всё, что было в сундуке. Людей он кормит, но конь за лето на соломе не поправится, а на брони денег нет.

Он мог бы не прийти. Мог бы прислать тиуна с грамотой, что, мол, хворает, или что сгорел амбар. Таких грамот Ощера получил за осень с полсотни, и в половину из них я не поверил ни на копейку. А этот привёл, что было. Сам, впереди, на тощем коне, и встал под глаза Великому князю и воеводе, зная, что будет выглядеть хуже всех.